Граф вздрогнул, испытав неведомое до сих пор ощущение.

Оно было восхитительным.

— О, где же вы? — прошептал он.

— Здесь, — запнувшись, ответил голос.

— Мне сказали, что я найду здесь руку, указывающую путь, ведь сам я его не знаю. Вы отказываете мне в этой руке?

Какое-то мгновение та, к кому обращена была эта просьба, была в нерешительности, но почти тотчас ответила:

— Вот она.

Граф обеими руками схватил протянутую ему руку и хотел было поднести ее к губам, но это движение было остановлено одним-единственным словом; оно звучало просьбой, однако его нельзя было понять иначе как крик потревоженной стыдливости:

— Монсеньер!

— Простите, мадемуазель, — произнес граф столь же почтительно, как если бы разговаривал с королевой.

Он отвел на прежнее расстояние эту трепещущую от испуга руку, находившуюся уже на полпути к его губам; воцарилось молчание.

Граф держал поданную ему руку; ее не пытались отдернуть, но теперь она была неподвижна, и, казалось, только сила воли ее обладательницы придает ей видимость жизни.

Это была — если позволено будет воспользоваться таким выражением — совершенно немая рука.

Но эта предписанная ей немота не помешала графу заметить, что она маленькая, тонкая, нежная, продолговатая, аристократическая и главное — что это рука девушки.

Нет, уже не к губам хотел бы граф прижать эту руку, а к сердцу.

Коснувшись ее, он и сам застыл неподвижно, будто совсем забыв, что привело его сюда.

— Вы идете, монсеньер? — спросил нежный голос.

— Куда я должен идти? — ответил вопросом граф, не слишком понимая, что говорит.

— Туда, где ждет вас королева, к ее величеству.

— Ах, да, я и забыл! — воскликнул граф и, вздохнув, добавил: — Идемте!

И он пустился в путь — новый Тесей, ведомый по лабиринту менее сложному, но более темному, чем критский, причем не Ариадниной нитью, но самой Ариадной.

Через несколько шагов Ариадна свернула направо.

— Мы пришли, — сказала она.

— Увы! — прошептал граф.

Они, действительно, подошли к застекленной парадной двери в прихожую королевы. Но, поскольку предполагалось, что королева нездорова и спит, все было погашено, кроме одной лампы, подвешенной под потолком; свет ее, проходящий через стекло, был не ярче света звезды.

При этом слабом освещении граф попытался разглядеть свою проводницу, но различил, если можно так выразиться, лишь очертания тени.

Девушка остановилась.

— Монсеньер, — сказала она, — теперь, когда вы видите достаточно, следуйте за мной.

Несмотря на легкое усилие, которое сделал граф, чтобы удержать ее руку, она ее высвободила, прошла вперед, отворила дверь коридора и вошла в прихожую королевы.

Граф следовал за ней.

Молча, на цыпочках, они пересекли прихожую и подошли к двери, расположенной напротив коридора и ведущей в апартаменты Анны Австрийской. Но вдруг их остановил приближающийся шум.

Это были шаги многих людей, поднимающихся по главной лестнице.

— О Боже мой! — прошептала девушка, — уж не королю ли пришло в голову после балета зайти справиться о здоровье ее величества либо убедиться, действительно ли она больна?

— В самом деле, идут с той стороны, — сказал принц.

— Подождите, — шепнула девушка, — я посмотрю! Она бросилась к двери, выходящей на главную лестницу, приоткрыла створку и тут же вернулась к графу:

— Это он! Скорее, скорее, в эту комнату.

Отворив дверь, скрытую под обивкой, она втолкнула туда графа и сама вошла вслед на ним.

Это было как раз вовремя: едва дверь комнаты закрылась за ними, как отворилась другая, ведущая на главную лестницу, и появился король Людовик XIII; перед ним шли два пажа с факелами, позади него — два фаворита: Барада и Сен-Симон; за ними следовал Беренген, первый королевский камердинер. Сделав свите знак подождать, Людовик вошел к королеве.

Мы полагаем, что настало время представить нашим читателям короля Людовика XIII, и они, надеемся, не осудят нас, если мы посвятим главу этой необычной личности.

Король Людовик XIII родился в четверг 27 сентября 1601 года; следовательно, в пору нашего рассказа ему было двадцать семь лет и три месяца. У него было длинное печальное лицо со смуглой кожей и черными усами. Ни одной чертой не напоминал он Генриха IV ни по лицу, ни по характеру, да и ничего в нем не было французского, например веселости, даже в юности. Испанцы рассказывали со значительной долей вероятности, что он был сыном Вирджинио Орсини, герцога Браччано, кузена Марии Медичи; и в самом деле, при своем отъезде во Францию Мария Медичи, которой было уже двадцать семь лет, получила от своего дяди, экс-кардинала Фердинандо, который, чтобы взойти на тосканский трон, отравил своего брата Франческо и невестку Бьянку Капелло, вот какой совет: