Кавуа, опустив глаза, не двинулся с места.

— В чем дело? — спросил кардинал.

— Монсеньер, я хотел обратиться к вам с просьбой.

— Говорите, Кавуа; вы знаете, что я вас ценю и рад буду доставить вам удовольствие.

— Я хотел узнать: когда господин Сукарьер уйдет, позволено ли мне будет провести остаток ночи дома? Со времени нашего возвращения в Париж, монсеньер, вот уже пять дней или, точнее, пять ночей я не ложился в постель.

— И вам надоело бодрствовать?

— Нет, монсеньер, это госпоже Кавуа надоело спать.

— Следовательно, госпожа Кавуа до сих пор влюблена?

— Да, монсеньер, но влюблена в своего мужа.

— Прекрасный пример для придворных дам! Кавуа, вы проведете эту ночь со своей женой.

— О, благодарю, монсеньер!

— Я разрешаю вам отправиться за ней.

— Отправиться за госпожой Кавуа?

— Да, и доставить ее сюда.

— Сюда? Что вы имеете в виду, монсеньер?

— Мне нужно с ней поговорить.

— Поговорить с моей женой? — вскричал Кавуа вне себя от изумления.

— Я хочу сделать ей подарок в возмещение бессонных ночей, проведенных ею по моей вине.

— Подарок? — переспросил Кавуа, все более удивляясь.

— Пригласите господина Сукарьера, Кавуа, и, пока я буду разговаривать с ним, отправляйтесь за вашей женой.

— Но, монсеньер, — робко заметил Кавуа, — она будет уже в постели.

— Велите ей встать.

— Она не захочет прийти.

— Возьмите с собой двух стражников.

Кавуа расхохотался.

— Что ж, пусть будет так, монсеньер. Я вам ее доставлю, но предупреждаю, что у госпожи Кавуа язык хорошо подвешен.

— Тем лучше, Кавуа, я люблю такие языки, ведь ред¬ко встретишь при дворе людей, которые говорят все, что думают.

— Так вы серьезно отдаете мне это распоряжение, монсеньер?

— Серьезнее не бывает.

— Будет исполнено, монсеньер.

Кавуа, все еще не до конца убежденный, поклонился и вышел.

Кардинал, пользуясь тем, что он остался один, быстро подошел к стенной панели и открыл ее.

На том же месте, где был оставлен вопрос, оказался ответ.

Он был составлен столь же лаконично, что и вопрос.

Вот что в нем значилось:

«Граф де Море — любовник г-жи де ла Монтань, а Сукарьер — г-жи де Можирон. Несчастливый любовник — маркиз Пизани».

— Удивительно, — пробормотал кардинал, закрывая панель — как все сходится сегодня вечером. Поневоле начнешь, как этот дурак дю Трамбле, верить в Провидение.

В эту минуту секретарь Шарпаньте отворил дверь и, заменяя камердинера или придверника, возвестил:

— Мессир Пьер де Бельгард, маркиз де Монбрён, сеньор де Сукарьер.

Что касается Кавуа, то он, не теряя времени, отправился за своей женой.

Человек, велевший доложить о себе этим помпезным нагромождением титулов, был — наши читатели это знают — не кто иной, как наш друг Сукарьер, чей портрет мы бегло набросали в начале этого тома.

Сукарьер вошел с непринужденным видом и поклонился его высокопреосвященству с развязностью, которую в его положении можно было счесть наглостью.

Кардинал, казалось, стал искать взглядом, где свита, приведенная с собой Сукарьером.

— Простите, монсеньер, — спросил тот, изящно вытянув ногу и округлив руку, в которой держал шляпу, — кажется, ваше высокопреосвященство что-то ищет?

— Я ищу тех людей, о ком доложили одновременно с вами, господин Мишель.

— Мишель? — переспросил Сукарьер, притворяясь удивленным. — А кого так зовут, монсеньер?

— По-моему, вас, сударь мой.

— О, монсеньер находится в серьезном заблуждении, и я не могу его в нем оставить. Я признанный сын мессира Роже де Сен-Лари, герцога де Бельгарда, великого конюшего Франции. Мой знаменитый отец еще жив, и можно обратиться к нему за необходимыми сведениями. Меня зовут сеньором де Сукарьером по купленному мной имению. Титул маркиза я получил от госпожи герцогини Николь Лотарингской по случаю моего брака с благородной девицей Анной де Роже.