Шрифт:
31
Борьба рождает гордость. Воевать С людскими предрассудками труднее, Чем тигров и медведей поражать, Иль со штыком на вражьей батарее За белый крестик жизнью рисковать… Клянусь, иметь великий надо гений, Чтоб разом сбросить цепь предубеждений, Как сбросил бы я платье, если б вдруг Из севера всевышний сделал юг. Но ныне нас противное пугает: Неаполь мерзнет, а Нева не тает. 32
Да кто же этот гость?.. Pardon, сейчас!.. Рассеянность… Monsieur, рекомендую: Герой мой, друг мой – Сашка!.. Жаль для вас, Что случай свел в минуту вас такую, И в этом месте… Верьте, я не раз Ему твердил, что эти посещенья О нем дадут весьма дурное мненье. Я говорил, – он слушал, он был весь Вниманье… Глядь, а вечером уж здесь!.. И я нашел, что мне его исправить Труднее в прозе, чем в стихах прославить. 33
Герой мой Сашка тихо развязал Свой галстук… «Сашка» – старое названье! Но «Сашка» тот печати не видал, И недозревший он угас в изгнанье. [76] Мой Сашка меж друзей своих не знал Другого имя, – дурно ль, хорошо ли, Разуверять друзей не в нашей воле. Он галстук снял, рассеянно перстом Провел по лбу, поморщился, потом Спросил: «Где Тирза?» – «Дома». – «Что ж не видно Ее?» – «Уснула». – «Как ей спать не стыдно!» 76
Здесь говорится о распространявшейся в списках поэме А. И. Полежаева «Сашка» (1825), о трагической судьбе поэта, подвергшегося гонениям за создание этой поэмы.
34
И он поспешно входит в тот покой, Где часто с Тирзой пламенные ночи Он проводил… Всё полно тишиной И сумраком волшебным; прямо в очи Недвижно смотрит месяц золотой И на стекле в узоры ледяные Кидает искры, блески огневые, И голубым сиянием стена Игриво и светло озарена. И он (не месяц, но мой Сашка) слышит, В углу на ложе кто-то слабо дышит. 35
Он руку протянул, – его рука Попала в стену; протянул другую, – Ощупал тихо кончик башмачка. Схватил потом и ножку, но какую?!.. Так миньятюрна, так нежна, мягка Казалась эта ножка, что невольно Подумал он, не сделал ли ей больно. Меж тем рука всё далее ползет, Вот круглая коленочка… и вот, Вот – для чего смеетесь вы заране? – Вот очутилась на двойном кургане… 36
Блаженная минута!… Закипел Мой Александр, склонившись к деве спящей. Он поцелуй на грудь запечатлел И стан ее обвил рукой дрожащей. В самозабвенье пылком он не смел Дохнуть… Он думал: «Тирза дорогая! И жизнию и чувствами играя, Как ты, я чужд общественных связей, – Как ты, один с свободою моей, Не знаю в людях ни врага, ни друга, – Живу, чтоб жить как ты, моя подруга! 37
«Судьба вчера свела случайно нас, Случайно завтра разведет навечно, – Не всё ль равно, что год, что день, что час, Лишь только б я провел его беспечно?..» И не сводил он ярких черных глаз С своей жидовки и не знал, казалось, Что резвое созданье притворялось. Меж тем почла за нужное она Проснуться и была удивлена, Как надлежало… (Страх и удивленье Для женщин в важных случаях спасенье.) 38
И, прежде потерев глаза рукой, Она спросила: «Кто вы?» – «Я, твой Саша!» – «Неужто?.. Видишь, баловник какой! Ступай, давно там ждет тебя Параша!.. Нет, надо разбудить меня… Постой, Я отомщу». И за руку схватила Его проворно и… и укусила, Хоть это был скорее поцелуй. Да, мерзкий критик, что ты ни толкуй, А есть уста, которые украдкой Кусать умеют сладко, очень сладко!.. 39
Когда бы Тирзу видел Соломон, То верно б свой престол украсил ею, – У ног ее и царство, и закон, И славу позабыл бы… Но не смею Вас уверять, затем, что не рожден Владыкой, и не знаю, в низкой доле, Как люди ценят вещи на престоле; Но знаю только то, что Сашка мой За целый мир не отдал бы порой, Ее улыбку, щечки, брови, глазки, Достойные любой восточной сказки. 40
«Откуда ты?» – «Не спрашивай, мой друг! Я был на бале!» – «Бал! А что такое?» – «Невежда! Это – говор, шум и стук, Толпа глупцов, веселье городское, – Наружный блеск, обманчивый недуг; Кружатся девы; чванятся нарядом, Притворствуют и голосом и взглядом. Кто ловит душу, кто пять тысяч душ… Все так невинны, но я им не муж. И как ни уважаю добродетель, А здесь мне лучше, в том луна свидетель».