— И поискать в антикварных магазинах каминные часы с бронзой, с амурчиками или со львами, — продолжала с энтузиазмом мечтать Таня.

— И каминный экран с гобеленом, как в Екатерининском дворце, — подсказала Надя.

— Ты хотела бы жить в таком доме? — спросил Марат, и было видно: он сам хотел бы.

— Да, — ответила Надя, — Только это, наверное, невозможно.

— Не знаю, — вздохнул он, — если нам всем очень не повезет в жизни, то невозможно.

— Слушай, а ты можешь начертить проект такого дома? Или твой отец? — азартно спросила Таня.

— Папа, конечно, сможет. Он театральный художник, а это все равно что архитектор. И я могу попробовать.

— Лучше ты сама… Давайте начертим, — обратилась она к Марату и Наде, — и начнем осуществлять свою идею. Только про Дуську не забыть, чтобы у нее в детской шведская стенка была и не обыкновенное окно, а какое-нибудь необычное: не круглое, а фигурное. Построим такой замечательный дом, и будет это наше Нерастанкино. А на фронтоне буквы из чего-нибудь выложим, чтоб издалека блестели.

— Из смальты буквы, — сказала Надя. — А на скрипучих лестницах рядом с большими перилами для взрослых — маленькие, детские. Я видела в кино: так делают в Японии.

— Милая моя, как хорошо это ты сказала — маленькие перила, — обняла жена Марата Надю. — В этом доме будет много маленьких детей.

Высокие деревья заснеженными макушками загораживали солнце, и в этой части парка было тихо и сумеречно, как вечером. Холодок начинал забираться под свитеры и куртки, пора было возвращаться. По другой лыжне они вышли из парка к беседке «Золотой сноп», миновали павильон «Миловида», руины средневековой башни, специально построенной здесь архитекторами в восемнадцатом веке, и снова оказались на том месте, где встретились. Все выглядели уставшими, умиротворенными. Солнце тоже казалось уставшим, оно бросало свои лучи вскользь по макушкам деревьев и уже не согревало, а только слепило глаза. Вечер был близко. Мокрые варежки на руках Нади сверху закалянели. Николай Николаевич был доволен прогулкой. Ему понравилась Таня, и он не так враждебно, как раньше, поглядывал на ее мужа.

— Интересно, — медленно проговорила Таня, — кто придумал этим павильонам и беседкам такие красивые названия? «Миловида»! «Золотой сноп»! Архитектор или придворные Екатерины?

— Архитектор, конечно, — сказал Марат. — Строительство начинал Баженов, а заканчивал Казаков. Он и названия дал.

— Нет, — возразила Надя. — Беседку и оба павильона построил не сам Матвей Федорович Казаков, а его ученик — Еготов.

— Ма-рат! — подтрунивающе протянула Таня. — А я-то думала, ты все у меня знаешь.

— Не забывай, голубушка, — отшутился он, — что мы идем с тобой рядом с президентом КЮДИ.

— Я просто здесь живу, — смутилась Надя.

— Нет, ты просто живешь в искусстве, куда нам с Таней нужно еще пропуск получить.

Николай Николаевич не вмешивался. Он улыбался, глядя сверху на замерзшие Царицынские пруды.

Постояв немного у павильона «Нерастанкино», они двинулись в сторону центральной усадьбы, молча работая палками. Все почувствовали холод наступившего вечера и хотели согреться. Оперный дом, Кавалерийский корпус с вензелем Екатерины на фронтоне, дворцовые постройки — все без крыш, просматриваемые насквозь, с наметенными внутри сугробами, были печально красивы своим нежилым видом.

— Неужели эти дворцы никогда не будут достроены и никогда здесь никто не будет жить? — не выдержала Таня.

— И не надо, — сказал Рощин. — Их нельзя достраивать. Пропадет аромат истории и красота камней, красота архитектурных линий. Это же удивительное само по себе место. Мы любуемся архитектурой без крыши, архитектурой в чистом виде. Это удивительное заповедное место. Пожалуйста, не надо его достраивать.

— Действительно, прекрасная готика! — поддержал его Марат.

Николай Николаевич с хитрецой посмотрел на дочь. Он хотел, чтобы Надя поправила вожатого, объяснила ему, что такую архитектуру называли готикой в восемнадцатом веке в отличие от новой архитектуры, а теперь это псевдоготика. Но она не стала поправлять Марата. Да это было и неважно — готика, псевдоготика. Сегодня это было неважно.

— Марат Антонович, — сказала она, — в вашем переплетенном экземпляре два листа чистых впереди, можно я на них иллюстрации сделаю к «Мастеру и Маргарите»?

— Да, Надюш, — спохватился он, — мы с тобой совсем забыли поговорить про книжку. Как она тебе?..

Девочка, побывавшая однажды ночью Данаей и сумевшая почувствовать прикосновение рук любимого в прикосновении луча, легко вошла в роман Булгакова. Она подняла с тротуара желтые цветы, брошенные Маргаритой к ногам мастера, и прижала их к себе, чтобы бросить затем к ногам вожатого. В самом звучании этих двух слов «мастер» и «вожатый» слышалось ей общее, вечное. Вожатый — человек, указывающий дорогу. Мастер — человек, расставляющий указатели на этой дороге: из дерева, камня, металла, бумаги и чернил.