На Литейном Лизу встретили холодно, но вполне любезно. Молодой человек, суховатый и сутулый, в форме старшего лейтенанта госбезопасности пригласил ее пройти к нему в кабинет и представился Розманом.

Разговор получился скомканный, старший лейтенант задавал вопросы вразброс, видимо, намеренно, и в основном они касались какого-то письма, о котором Лиза и понятия не имела. Назвав фамилии, их было пять, Розман спросил, известны ли они Лизе, и она честно сказала, что нет. Сдвинув очки на кончик носа, Розман буквально сверлил ее взглядом, но больше Лизе добавить было нечего. Пятерых товарищей, которых товарищ старший лейтенант перечислил, она никогда не встречала. Письма их не читала, про что в них написано не знает. Она вообще, находилась в Германии, в группе генерала Лавренева, и только недавно вернулась в Ленинград. Она чувствовала, что Розман не поверил ей, но видимо, на большее, кроме как задать ей несколько вопросов, он не был уполномочен, и потому молча, крайне недовольный, подписал Лизе пропуск.

Она вышла из Большого дома и вздохнула с облегчением, хотя и мимолетным. Уже на пути домой едва он села в трамвай, ее охватили сомнения и нешуточная тревога. Дома ее ждали Фру и Наташа. Сестра специально отпросилась с работы, чтобы узнать как можно быстрее, чем закончится визит Лизы на Литейный. Обе с радостью узнали, что к отцу, — они больше всего боялись этого, — вызов не имеет никакого отношения.

После обеда Наташа побежала в Пушкинский дом, а Лиза позвонила Шостаковичу, что не пойдет на занятия, сославшись на болезнь. Весь день она не находила себе места, не отвечала на вопросы Фру, убеждая ее, что вызов в Большой дом — всего лишь недоразумение. Но Фру так же как и Лиза чувствовала сердцем — все неслучайно.

— Это как-то связано с Катей? — спросила она об Опалевой, благо Наташи не было дома, — расскажи мне, что тебя связывает с ней.

— Не могу, Фру, — Лиза отрицательно покачала головой, — тебе лучше не знать ничего. Пойми, так будет лучше.

Она ушла в свою комнату и, объявив, что крайне устала, рано легла спать. Сама же, конечно, не спала. Лиза снова и снова прокручивала в голове разговор с Розманом и вдруг… вспомнила одну фамилию из тех, что называл ей старший лейтенант: Мужиканов! Запоминающаяся такая фамилия, как Лиза могла ее забыть: Иван Мужиканов, помощник партизанского командира Савельева, Лиза видела его один или два раза, когда находилась в лагере бригады под Минском.

Итак, вызов на Литейный все-таки связан с ее деятельностью в Белоруссии. А значит — с Белозерцевой. Ничего не кончилось, все продолжается. Но что? Проведя бессонную ночь, Лиза решила, что должна узнать об этом быстрее, чем чекисты поставят ее в известность хорошо знакомыми ей способами. Предупредив только Фру, взяв несколько дней за свой счет в Доме пионеров и отпросившись у Шостаковича, Лиза поехала на поезде в Минск. Она хотела встретиться с профессором Никольским и узнать у него, что же случилось в отряде сразу после ее возвращения в Москву. Все то, что ждало ее в Минске, поразило Лизу.

Во-первых, самого профессора Лиза не нашла: в его доме, где он жил во время войны, и который она нашла по памяти без труда, жили совсем другие люди. Красномордая бабища в мокром от стирки переднике распахнула перед Лизой дверь и, смахнув рукавом пот с лица, скривилась:

— Чавось? — переспросила она, громко икнув, — какого еще профессора? Профессоров туточки нет. Вань, — она обернулась в комнаты, — тута профессора каковского спрашивают. Вань, поди! — из глубины дома раздался пьяный рев:

— Кого принесло? Я сейчас как врежу!

— Простите, — Лиза быстро сошла с крыльца и, пройдя за угол, свернула на другую улицу. Дожидаться, пока ей врежут, она не стала, и так все было ясно. Она обошла дом кругом и постучала в калитку Авдотьи Кирилловны, очень надеясь, что хозяйка встретит ее так же приветливо, как когда-то в сентябре сорок третьего, когда она познакомилась с ней и ее племянницей Верой. Но на стук никто не откликнулся. Лиза вошла во двор — тишина. Взошла по старым, скрипучим ступеням на крыльцо, толкнула входную дверь — заперто. Спустилась вниз, взглянула на окна — ни огонька.

— Эй, девка, тебе чего? — громко спросили сзади.

Лиза вздрогнув, обернулась. У калитки стояла почтальонша в форменном бушлате, с набитой письмами и газетами синей сумкой через плечо.

— Верку, что ли ищешь? Так она на работе, только вечером придет. Если в кино не побежит, с подружками.

— А Авдотья Кирилловна? — спросила Лиза с замиранием сердца. — Ее разве нет?

— Авдотья померла недавно, — махнула рукой почтальонша, удаляясь. — Схоронили уже.

Умерла? Лизу как обухом ударили по голове. Казалось бы, после событий сорок третьего прошло всего четыре года, а как все изменилось! Она шла по Минску и не узнавала город. Не только потому, что он был сильно разрушен и его все еще восстанавливали. В нем появилась какая-то невыносимая аура пошлости, душная, липкая, какой не чувствовалось даже при фашистах. На месте салона Литвинской теперь расположилась пивная, разгоряченные пролетарии отмечали в ней конец рабочего дня, кто-то выползал оттуда на карачках, кого-то с руганью волочила на спине жена. Отвернувшись, Лиза пошла обратно, к дому Веры. Она решила дождаться девушку во что бы то ни стало. Больше, как выходило, поговорить ей в Минске было не с кем.

Вера появилась часов в девять. Совсем стемнело, шел дождь, Лиза промокла до нитки, и Вера тоже. Ни плаща, ни зонта у нее не было. Все то же старенькое черное пальто, на котором две пуговицы были свои, темные, а две — «чужие» светлые, куцая беретка на голове. Увидев Лизу, Вера не сразу узнала ее и испугалась:

— Вы кто, что вам нужно? — Лизе показалось, что девушка готова убежать.

— Не бойтесь, Вера, это я, Лиза Арсеньева, — она назвалась своим минским псевдонимом, настоящей ее фамилии Вера не знала. — Вы помните меня? В сорок третьем году во время оккупации я снимала комнату у вашей тети.