— Спрашивай, сын мой, спрашивай.

— Мне край нужны каменные мастера, а тут вижу у вас преизрядные столбы в ограде. Есть, значит, в Киеве такие умельцы?

— Есть, Борис Петрович, есть.

— Как бы мне их заполучить?

— А зимой-то кака кладка, граф?

— Так ведь не зря молвится: готовь сани летом, телегу зимой. Как потеплеет, надо начинать, чтобы за лето управиться.

— А что строить-то?

— Крепость, отец святой. Крепость каля Киева по велению государя.

— Неужто опять рать грядет? Тихо вроде.

— Тихо-то тихо, да хан-то под боком. А ну набежит.

— Это верно. От крымчан уж лет триста покоя не знаем. Тут государь прав.

— Так найдутся мастера, святый отче?

— Найдутся, Борис Петрович, будет тебе Фомкина артель к теплу. Эти ребята все исправят как надо, была бы плата.

— Ну, плата само собой.

Домой воротился граф в хорошем настроении. Еще бы, одну заботу с плеч долой, каменные мастера будут. Дело за теплом.

За обедом затяжелевшая и подурневшая жена сказала:

— Борис Петрович, велите меня в Рославль отвезти.

— Зачем?

— Там тетка моя живет, хочу у нее рожать.

— Гм… — задумался Шереметев.

Он уж привык, следуя примеру светлейшего, возить за собой повсюду жену. И когда она однажды было запротестовала: «Я, мол, не солдат по гарнизонам разъезжать», именно на пример Дарьи Михайловны ей и указал муж:

— Аннушка, милая, ты жена военного, за ним и следовать обязана. Куда иголка, туда и нитка. Будь же умницей.

Маленько лукавил фельдмаршал, не хотел он молодую жену одну оставлять, избежания греха ради. Оставь ее, а ну сыщется какой-нибудь хлыщ-ротмистр, живо огуляет бабенку, тем более она всегда охоча до ласк. Возле себя надежнее.

Но ныне-то какие уж ласки, пузо выше носа.

— Ладно, — вздохнул граф. — Отправлю тебя с Гаврилой.

— С денщиком-то? — поморщилась жена.

— А что? Зато он предан мне аки пес, — сказал Борис Петрович, а в уме добавил: «И до баб давно уже не охотник».

— А Настю мою? — спросила жена.

— Бери и Настю и Марью, кого хошь, кто пригодится.

Фельдмаршал со свойственной ему дотошностью сам обследовал каптану {270} , в которой предназначено было ехать графине, приказал слугам утеплить ее, обив изнутри пол кошмой {271} , а стенки и потолок бараньими шкурами мехом внутрь. Получилась очень теплая избушка на полозьях с плотно прикрывающейся дверью.

Бережения ради от лихих людей отправил с женой взвод драгун, наказав старшому проводить графиню до Рославля и тут же возвернуться. Гавриле было сказано: «Как родит, немедля ко мне с вестью».

Первого марта почерневший на весеннем солнце Гаврила ворвался в кабинет к фельдмаршалу:

— Борис Петрович, батюшка, с сыном тебя! — И отчего-то заплакал старый слуга.

— Ты чего? Ты чего? — допытывался фельдмаршал, хотя чувствовал, что и у него слезы подкатывают. — Случилось что?

— Не. Все ладом, батюшка, все ладом. С радостью тебя. Чижало рожала графиня, зато такого орла выдала, фунтов {272} на девять, не менее.

— Когда родила?

— Двадцать шестого февраля, батюшка. Я сразу в седло, взял заводного коня и погнал к вашей милости.

— Молодец, молодец, Гавря. Пойдем выпьем на радостях.

Но судьба старшего сына угнетала фельдмаршала. От Михаила приходили отчаянные письма: «Посадили нас в тюрьму едикульскую, в ней одна башня и две избы в сажень, и тут мы заперты со всеми людьми нашими, всего 250 человек, и держат нас в такой крепости, что от вони и духу в несколько дней принуждены будем помереть».

Читать это было непереносимо для отцовского сердца. Борис Петрович плакал, перечитывая эти строчки, и приходил в отчаянье от своего бессилия хоть как-то помочь сыну.

Впрочем, все упиралось в размежевание, в проведение границы между Турцией и Россией на украинских землях. Об этом умолял фельдмаршала и подканцлер Шафиров: «…совершить оное как ради собственного интересу, так и ради любви к сыну своему его превосходительству Михаилу Борисовичу и для особливой своей милости ко мне, последнему рабу, изволили бы управить изрядно и как наискоряя нас освободить из сих варварских рук».