Ронин попробовал подняться, но порыв ветра качнул корабль. Он поскользнулся и больше уже не пытался встать. Вместо этого он сел, уперевшись спиной в фальшборт, а ногами – в основание мачты. Поймав конец каната, он стал тянуть его на себя, стараясь установить рею под нужным углом.

Он как будто слился с кораблем. Все скрипы и стоны подвергающихся нагрузке соединений, дрожь корпуса, невероятное напряжение мачты, подрагивающей под напором ветра и берущей отсюда силу, – все это было теперь продолжением его рук, боровшихся с бурей за жизнь корабля.

И рея медленно поддавалась, сдвигаясь сантиметр за сантиметром и принимая нужное положение. Все это шло не так гладко, потому что шторм не прекращался и ветер обрушивался на него в самые неподходящие моменты, и Ронину приходилось держаться настороже, чтобы не пропустить изменений воздушных потоков.

Корма начала потихоньку сдвигаться вправо, причем так медленно, что поначалу Ронин этого и не заметил. Он уже смирился с тем фактом, что свалится от изнеможения, так и не добившись существенных изменений, как вдруг ощутил, что корабль повинуется ему. Это было подобно первому глотку крепкого вина – радостное возбуждение согрело ему грудь, и в одеревеневшие руки влились новые силы.

В конце концов он закрепил такелаж и отправился на корму, чтобы изменить положение штурвала. Теперь у него уже было время, чтобы перегнуться через фальшборт и как следует рассмотреть пробоину. «Странно, – подумал он, – что пробоина так высоко. Если бы мы налетели на какой-нибудь выступающий валун, отверстие было бы гораздо ниже. На что же мы натолкнулись?» Он еще раз взглянул на пробоину и решил, что повреждение незначительное. И все же нельзя допустить, чтобы нечто подобное повторилось.

День подходил к концу. Багровые краски заката затопили унылую серость затянувшихся сумерек. А потом все окутала темнота, да такая, что Ронину стало жутко. Буря так и не прекратилась. Все пространство представляло собой взвихренную круговерть льда и снега. Прежде чем спуститься в каюту, Ронин свернул штормовой парус и закрепил рею. Поначалу он колебался, но потом все же решил, что без паруса в шторм спокойнее.

– Ты должен мне все рассказать.

– Подожди, друг мой, всему свое время.

– Боррос, уже столько людей погибло... Я должен знать, ради чего.

Почти рассвело. Слабый перламутровый свет, предвещающий наступление нового дня, уже пробивался сквозь толстые стекла каюты. За ночь лихорадка спала, и Борросу стало легче дышать, хрипы в горле и в легких прекратились, а дыхание стало ровнее и глубже. Кризис миновал. Проснувшись, колдун жадно выпил приготовленное Ронином теплое питье и попросил еще.

– Позже, – ответил Ронин.

Израсходовав все силы, Боррос пару минут полежал на спине и опять погрузился в глубокий сон, которого требовало его тело. Когда перед рассветом он снова проснулся, вид у него был уже чуть бодрее. Взгляд – осмысленным и ясным, а цвет лица – почти нормальным.

– Сколько?

– Целый цикл. День и ночь.

Колдун провел по лицу исхудавшей рукой.

– Как ты думаешь, мне уже можно что-нибудь попить?

– Конечно. – Ронин подал ему чашку. – Но не слишком много.

Вой и свист ветра. Шуршание ледяных крошек о корпус.

– Знаешь, – заговорил Боррос, – я так долго мечтал о поверхности, представлял, на что она похожа... я имею в виду, во всех подробностях... я так стремился на волю, чтобы освободиться от Фригольда... а потом, уже после того, как столкнулся с Фрейдалом, я хотел просто умереть здесь... вот почему я ему ничего не сказал... я понимал, что стоит мне все ему рассказать, и я умер бы в той дыре... чего я больше всего боялся, даже больше, чем...

Он содрогнулся, прикрыв глаза. Потом поднял голову и печально взглянул на Ронина.

– Ты понимаешь?

Ронин кивнул:

– Да. Кажется, понимаю.

Они завели разговор, который неизбежно перешел на свиток.

– Ты должен сказать мне, Боррос.

– Да, мой мальчик. Но я могу рассказать тебе только то, что знаю сам. – Колдун глубоко вздохнул. – Свиток – это что-то вроде ключа. В писаниях говорилось, что этот свиток открывает единственный путь... единственный способ остановить Дольмена. Помнишь, я говорил о том, что ему суждено вернуться в наш мир. Сначала сменятся законы, потом придут Макконы и соберут свое войско, а когда все четыре Маккона будут здесь, они призовут Дольмена. Они – его приближенные, его хранители, его посланники и палачи. Из всех существ, что ему подчиняются, только Макконы общаются с ним напрямую. Как только они будут здесь – все четверо, – их силы умножатся во сто крат. Все это сказано в писаниях:

– А мы куда направляемся?

– Вот на этот вопрос я могу ответить более-менее определенно. Мы направляемся на юг, к континенту людей. Там, я думаю, мы найдем тех, кто сможет прочесть свиток дор-Сефрита.

– А если нет?

– Если нет, Ронин, тогда Дольмен действительно овладеет миром, а человечество прекратит свое существование.

Немного подумав, Ронин спросил:

– Боррос, скажи мне вот что. Если бы мы налетели на какой-нибудь выступ на поверхности льда, удар пришелся бы в нижнюю часть корпуса, верно?