Иногда он падает долго-долго, как Алиса в кроличью нору. А иногда всего мгновение, прежде чем подпрыгнуть наяву. Но он еще ни разу не достиг дна.

Фрэнк Грей наконец переключает на другой канал «Зенит» с тринадцатидюймовым экраном, полученный от общества св. Винсента де Поль, и приканчивает бутылку бурбона под эпизод «Неприкасаемых», виденный по меньшей мере уже дюжину раз. Сквозь окутавшую мозг дымку пьяной полудремы насилие в резких черно-белых тонах кажется утешительным, визг шин и рикошет автоматных пуль убаюкивает, как колыбельная.

Ему надо отлить, но он решает потерпеть чуть-чуть, дождаться следующей рекламной паузы и добрести до туалета.

Переполненный мочевой пузырь напоминает ему о парнишке из бара, Геке Финне, берущем в рот за двадцать долларов, напоминает об изумлении на лице, в которое он ударил кулаком. Все они уверены, что чертовски легко заполучить и то, и другое разом — воспользоваться кем-то и ограбить впридачу. Надо было сцапать мальчишку за бродяжничество. Пускай орал бы про копов-пидоров сколько душе угодно, все равно ему никто не поверит. Думать об этом приятно, а когда он настолько пьян, то почти готов так считать, почти может притвориться, что за его спиной не раздаются смешки и шепотки, что никто не замечает за ним ничего особенного.

Фрэнк закрывает глаза на титрах, думает, что пописает после того, как вздремнет. Снаружи дождь падает с черного неба, и его звук сопровождает в милосердный сон без видений.

Час до полуночи, и Джаред с Лукрецией сидят в спальне на полу. Лукреция убрала сорванные фотографии и налила себе стакан виски. Ворон следит за ними с кровати. Порой он издает пронзительный крик, словно собирается сделать срочное объявление; каждый раз они оборачиваются и смотрят на птицу, ждут продолжения, пока не становится ясно — сейчас ей больше нечего сказать.

Время от времени Джаред снова начинает плакать, вздрагивает от глубоких рыданий, будто они вот-вот разорвут его на части, и Лукреция обнимает его, пока все не проходит, пока он не затихает.

— Я не понимаю, что должен делать, — говорит он. Лукреция смотрит на большую черную птицу со сдержанным упреком. Словно думает, что та не выполнила свою работу, и заканчивать придется ей.

— Что рассказал тебе ворон? — спрашивает она Джареда.

Он просто глядит на птицу, следит за ее настороженными глазками. Потом отвечает медленно, точно подбирая слова.

— Потому что есть весы и смерть Бенни нарушила баланс, — он умолкает, припоминая статую Правосудия у здания, в котором его приговорили к смерти, вечную бронзовую женщину с завязанными глазами, мечом и весами в руках. Нездоровая ирония воспоминания вызывает смех. Джаред ухмыляется птице. — Нет, не только это. Если бы мертвые вставали из-за каждой мелкой несправедливости, все, мать твою, кладбища стояли бы пустыми.

Ворон каркает в ответ.

— Дело не в несправедливости, — говорит он Лукреции, самому себе и птице. — Ведь не может, чтоб только в ней?

— Тогда в чем? — шепчет Лукреция, боясь, что Джареду известен ответ, и еще больше — что не известен. Она-то знает, услышала в скрипучем голосе птицы, и могла бы рассказать, но Джаред должен увидеть сам.

— Да пошли вы все, — бормочет он, и она мягко берет его лицо в ладони. Кожа у него холодная, и этот холод ранит ее, как плохое воспоминание. Или настолько хорошее, что его больно переживать заново.

— В твоей боли, Джаред, — говорит она, не позволяя ему отвести глаза. — Она нарушила равновесие, она должна быть утолена, чтобы восстановился порядок.

— Херня, Лукреция. Ты хоть понимаешь, насколько по-дурацки это звучит?

Она игнорирует выпад.

— Хотя нет, не только боль. Твоя любовь к Бенни. Она тоже часть этого. Тебе полагалось перенести ее на ту сторону, оставить боль и гнев позади. Им нет места среди мертвых.

Тут Джаред отталкивает ее, ухмылка перерастает в полный ненависти хохот. Уродливый, хищный звук, Лукреция с трудом поверила бы, что его произвел человек, если бы не видела, с чьих губ он сорвался.

— Среди мертвых, Лукреция, нет места ничему, кроме голодных червей.

Она больше не может смотреть ему в глаза, не может вынести темных отблесков в них. Хотя знает — они часть того, чем он стал, что должен сделать, если вообще когда-нибудь обретет покой, но от осознания не легче.

— Ты слышишь ворона, Джаред. Ты знаешь, я говорю правду.

Он не откликается. Когда она поднимает взгляд, Джаред наблюдает за птицей, нахохлившейся на изножье кровати. Ощерился, и зубы его кажутся готовыми впиться в сырое мясо клыками.