Аарон по привычке проводит пальцем по переносице, поправляя отсутствующие очки, закрывает книгу и кладет на стол между ними.

— Итак, в данном случае, полагаю, символом является боль души и связь этой боли с живыми.

— Боже, — шепчет Лукреция, глядя на черную книгу Аарона Марша.

— Лукреция, это всего лишь сказка. Сказка народа, который верил, что самоубийцы становятся упырями.

На миг ей хочется рассказать ему остальное, каждую подробность появления Джареда в квартире и мысли, которые она могла читать в нервном птичьем разуме. Хочется, чтобы другой, кто угодно, узнал, что она видела и пережила. Миг проходит. Если она собирается помочь Джареду, времени остается не так много.

— Благодарю вас, доктор Марш, — говорит она, отодвигая стул. — Спасибо за помощь и прошу прощения, что разбудила вас с Натаном…

— Сказка, Лукреция. И все.

Она отвечает улыбкой, пускай больше напоминающей болезненную гримасу.

— Мне пора.

У Аарон вид сомневающегося человека, будто он думает — звонить врачу или в полицию. Но она уже вышла в коридор, и он идет следом, бормоча о шторме, что там говорили о нем по радио. Вместе они спускаются по скрипучей лестнице и проходят мимо побитого молью додо в тюрьме из стекла и клена. Аарон отпирает дверь, пока она надевает мокрое пальто и забирает зонтик.

— Будь осторожна, — говорит он, когда Лукреция переступает порог, в дождь.

— Это всего лишь сказка, — отвечает она. Аарон кивает с оптимизмом, означающим, что он по крайней мере хочет верить в ее искренность. — Со мной все будет в порядке.

А потом он прощается, и дверь «Ока Гора» захлопывается со звяканьем, и Лукреция остается одна на мокрой улице, жаждущей рассвета.

После рассвета не прошло и часа, и если у Фрэнка Грея бывали похмелья хуже, то сейчас слишком болит голова, чтобы вспомнить. Его партнер за рулем. Когда патрульная машина сворачивает с Канал на Св. Чарльза, дождь с силой обрушивается на лобовое стекло и остается только удивляться, как оно не треснуло. Голова лопается по швам, кажется, простые капли воды разбили бы ее на тысячу осколков. В желудке что-то поднимается и опускается, как порывы ветра.

— Господи, Уолли, — говорит он, и его собственный голос отдается в голове эхом, отражается от хрустальных сводов черепа. — Может, хоть попытаешься не ловить каждую рытвину?

Уоллес Тибодо его партнер уже больше года — грузный седой чернокожий мужчина, десятью годами старше Фрэнка. Уоллес Тибодо ненавидит пьющих полицейских почти так же сильно, как купленных. Он уже не раз повторял это Фрэнку.

— И что это было вчера? — Уоллес щурится, вглядываясь в дождь, одной рукой вытирает запотевшее стекло. — Скипидар с бензином и одеколон вдогонку?

Фрэнк смотрит в окно на белоколонные дома вдоль улицы, полускрытые пеленой дождя, и кряхтит в ответ.

— Ну, сэр, ежели вам есть чем проблеваться, то извольте сделать это до приезда в парк. Чую, нас ждет скверный труп.

— Я в норме, — Фрэнк трет место между глазами, где пульсирует боль.

— Да, ты выглядишь нормально. Именно на норму ты и выглядишь.

Мимо проезжает трамвай, размытое облако красного, зеленого и вращающихся колес. Фрэнк стонет.

— Ты водишь как старуха. Нас даже трамваи обгоняют.

— Не видно ни хрена, Фрэнк. У нас тут ураган приключился, если ты не заметил.

Фрэнк припоминает, как отключился перед телевизором. Прогноз погоды и симпатичное белое завихрение на снимке Мексиканского залива.

— Ах да, — мычит он.

Фрэнк погружается в полудрему на несколько минут. Просыпается, когда они проезжают почти-как-из-Лиги-Плюща кажется щитом против безнравственности и медленно, но неизбежно подступающего со всех сторон разложения. Уоллес паркуется за хондой помидорного цвета и поворачивается ко входу в парк Одюбон на другой стороне улицы, за трамвайными путями. На Св. Чарльза уже четыре полицейских машин, в парке, должно быть, еще больше. Дождь смягчает красно-голубые мигалки, и Фрэнк даже в состоянии их вынести.

— Ты точно в порядке? — спрашивает Уоллес, застегивая плащ. — Я не хочу объяснять, с чего это ты все место преступления заблевал.

Вместо ответа Фрэнк открывает дверь и выходит под сплошную на первый взгляд стену падающей воды. Такой дождь и на Ноя бы произвел впечатления. За секунды промокаешь насквозь. Впрочем, холодная влага слегка оживляет и он думает, может, еще удастся справиться.

Уоллес взял зонтик, но ветер задувает капли прямо под него. Детективы шлепают по лужам глубиной до лодыжки и переполненным сточным канавам к одной из патрульных машин. Коп на водительском месте приоткрывает окно сантиметров на пять.

— Мы опередили экспертов? — спрашивает Уоллес. Фрэнк подставляет лицо дождю, открывает рот и высовывает язык, как делал когда-то в детстве. Но у дождя совсем не тот вкус что в воспоминаниях — бензин или химикаты, он сплевывает на асфальт.

— Кажется, да, — отвечает полицейский. — Но я вас, парни, заранее предупреждаю, если еще не слыхали: грязное дельце. Я хочу сказать, все кишки наружу. Просто радуюсь, что дождь и нет солнца, понимаете о чем речь?

— О да, — говорит Уоллес. — Понимаем.