— Э-э-э… простите, Михаил Сергеевич, я, честно говоря, не понял, — признался Артем.

Он считал, что лучше в начале разговора искренне признаться в том, что не понимаешь, чем запутаться окончательно и выглядеть идиотом к концу беседы. Тем более что Горбачев был к тому готов. Он часто сталкивался с людьми, которые не могли с ходу поймать его витиеватые мысли. Как знать, может, поэтому и перестройка не имела того успеха, какой был гарантирован открывшимися социальными возможностями.

— Слушай! Кохгда мы начинали перестройку, какой был хглавный лозунхг? — Он мягко округлял букву «г» в свойственной ему манере.

— Ускорение, демократия… — начал быстро перечислять Артем, когда-то даже учивший все характеристики этого странного политического явления, которое даже на иностранный язык не переводилось, а так и писалось: «PERESTROIKA».

— Не, ну это все правильно. Но главный? Самый главный и нужный людям? Забыл? Эх ты! — в сердцах легонько хлопнул по столу широкой ладонью легендарный ставрополец.

— Извините, Михал Сергеич, мог и запамятовать, — смутился Артем. — Я тогда в армии служил, а там все больше лозунг «встать-лечь» практиковали.

— Ладно. Но это важная веха истории. Слушай. Главным лозунгом было жилье. Каждой семье мы обещали отдельную квартиру, — наклонившись ближе к адвокату, почти зашептал Горбачев.

— Точно! Вспомнил. Была еще такая частушка, — откликнулся Артем.

Бывший президент поднял кустистые брови:

— Какая еще частушка? Ну-ка спой. Я люблю народное творчество. Даже анекдоты про себя собирал, пока смешные были, — улыбнулся он.

— А вот как. «Каждый получит квартиру отдельную, через две тысячи лет!» — тихонько пропел Павлов.

Михаил Сергеевич нахмурился:

— Хм. Не смешно. Ну, да ладно. Это народ. Народ — всему голова. А вот про две тысячи почти правда. Мы говорили, что к двухтысячному году. На все про все брали десять-пятнадцать лет. И мы бы совладали. Точно. Все просчитано было. Лучшие специалисты спланировали целые города.

Артем недоверчиво качнул головой, и Горбачев даже рассердился:

— Вот так же было в шестидесятые с целиной! Никто не верил. В мире такого никто не видал. А мы подняли, вырастили, вырвались и перегнали! Понимаешь, Артем? Нам это было под силу!

Политик опустил голову и через большие очки посмотрел на Павлова. Глаза его были беззащитные и чистые, как, видимо, и помыслы, с которыми он не расстался до сих пор.

— Ну почему же все не случилось? Почему не сделали? — поинтересовался Павлов.

— Ха. Потому! Я же говорю, в мире это было неслыханно — дать людям квартиры, жилье. Никто и никогда этого не делал. Смотри, если у каждого человека в стране было бы свое жилье, то у нас наступила бы долговременная стабильность. А это невыгодно.

Артем задумался и все-таки не согласился:

— Уф, Михал Сергеич, вы бы пояснили, о ком говорите.

Горбачев выразительно посмотрел на часы.

— Ты же неглупый парень, Артем. Адвокат прекрасный. Симпатичный, молодой. Но в политике, извини, ты просто мальчишка. Мой тебе совет, не суйся! Меня не пощадили, и тебя сожрут. Объясню тебе один раз. Больше не спрашивай. Мировое правительство — это не утопия. Не сказки. Это реальность. Что печально. Почитай Черчилля. А еще лучше Джорджа Вашингтона и Линкольна. Найдешь там ответы.

Артем, благодаря за совет, кивнул и не выдержал — кинул мгновенный взгляд на часы: 16.15 по Москве.

«Все! В Швейцарии банки уже закрылись…»

Если его схема вообще сработала, то все происходило прямо сейчас, буквально сию минуту.

Кныш знал, что происходит какая-то чудовищная ошибка, — уж банкротом он стать не мог ни при каком раскладе. Но вот прояснить ситуацию немедленно он уже не мог. Кныш скосил глаза на часы и застонал. Так и есть: два часа пятнадцать минут. Именно сейчас, с обеда, банки закрывались на праздники, теперь будут закрыты до двадцать восьмого! Как назло, в этом году Рождество выпадало на пятницу, и выходные были слишком долгими. Раньше понедельника ничего не выяснить!

«Но в понедельник-то все прояснится! Главное, стоять на своем!»

Кныш не знал всех деталей подходящего швейцарского законодательства, но чувствовал, что имеет еще какие-то права в этой демократической стране.

— Но есть же процедура! Должен быть суд и прочее, — все еще нервно напомнил он.

Барбосы справа и слева снова напряглись.

— Процедура есть, — подтвердил старший. — Она уже начата. Поэтому я здесь. Когда судья сочтет нужным, он вас вызовет.

Кныш поморщился.