— Знаешь, мне и вправду кажется, что, будь у меня другое представление о себе самом, всей этой идиотской заварухи с Хаундом не случилось бы. Если тебе то и дело говорят, что ты паршивец, то в конце концов сам начинаешь в это верить. Понимаешь, о чем я? А потом вдруг оказывается, что ты на самом деле по уши в дерьме, и такое появляется желание сказать: «Да пошли вы все! Думаете, я дерьмо? Да вы еще не видели, что такое настоящее дерьмо! Ну, вы это еще увидите!» Ты понимаешь?

Он отчаянно старался поскорее довести свою мысль до конца, ведь Мишель уже поглядывала на автобус.

— Но это еще не все, Мишель. То есть я хочу сказать, что часть меня хотела того, что здесь произошло. Я просто хотел и даже не задумывался над последствиями. И кто я после этого? Решил, что всегда смогу оправдаться тем, что мои родичи — такие идиоты и что моя бабка всю жизнь меня доставала, унижала меня… — Начав говорить, он теперь никак не мог остановиться.

Мишель встала:

— Мне пора, Айк. Автобус.

Он тоже поднялся. Перевел дух и заговорил снова, теперь уже спокойнее.

— Просто я много обо всем этом думал и хочу, чтобы ты поняла.

— Я понимаю, — сказала она и коснулась его руки, — да и с кем не бывает.

Он проводил Мишель до автобуса. Ее мягкие волосы золотились на солнце, и ветер слегка развевал их. Она побледнела и осунулась.

— Я тоже виновата. Думала, с Хаундом можно будет славно повеселиться. Он даже обещал подарить мне лошадь и говорил, что ее можно будет держать на ранчо, а ковбои научат меня с ней обращаться.

Мишель передернула плечами и вошла внутрь. Он смотрел на нее до тех пор, пока автобус не тронулся, а потом зашагал обратно в свою меблирашку. В комнате было темно и прохладно, занавески задернуты. Он рухнул на кровать и проспал очень долго. И сны не тревожили его.

На следующий день об этом деле заговорили газеты. Больше всего внимания уделялось Майло, ведь он был единственным сыном известного голливудского киномагната. Отмечалось, что он и сам сперва заявил о себе как режиссер, но потом сошел на нет. Газеты сообщали о его увлечении наркотиками и порнографией — возможно, и зловещими ритуальными обрядами, но об этом пока прямо не говорилось — и, наконец, о том, что он был застрелен в собственном же поместье.

Айк читал эти статьи, но они не давали ему реального представления о том, что все-таки произошло. Хаунд Адамс и Престон Марш упоминались лишь мельком. Престон изображался этаким байкером-алкоголиком, свихнувшимся еще во Вьетнаме. Все убийства совершены под воздействием наркотического или алкогольного опьянения, и Престон, возможно, действовал в состоянии аффекта. Айк бросил читать газеты. Единственное, что его в них заинтересовало, — сообщение о том, что у Хаунда из всей семьи в живых осталась только мать, зовут ее Хейзел Адамс, и живет она в Хантингтоне. Это место он перечитал несколько раз. Даже сходил на Оушен-авеню и посидел возле огораживающей школьный двор стены. С этого места начались его поиски, и то, что он снова оказался здесь, было для него и загадочным совпадением, и недостающей деталью.

В тот день он так и не видел старуху. Айк смотрел на поблекшую штукатурку, аккуратно подстриженные кусты, пустые окна и представлял, как она, бормоча себе под нос, печет лепешки для гостей, которые все не приходят, и ждет звонка, которого никогда не дождется. Он долго сидел напротив дома старухи, пока им не овладела почти невыносимая тоска. Потом поднялся и ушел.

Двадцать пятого сентября они похоронили то, что осталось от Престона Марша. Его погребли на пустыре на окраине Лонг-Бич, где он когда-то выкупил себе участок. Айк приехал туда один, на автобусе. Вылез, не доезжая нескольких кварталов, и оставшийся путь прошел пешком. После похорон он сразу уехал, так и не поняв толком, что это был за город. Все городишки в тех краях были похожи один на другой — запутанные улочки с оштукатуренными, но некрашеными домами, спортплощадки, заросшие сорной травой пустыри. Больше всего там было «супермаркетов» и афишных тумб, но все какое-то серенькое и невыразительное.

О похоронах ему сказала Барбара. Она позвонила в тот вечер, когда Айк ходил к дому старухи Адамс. Барбару едва было слышно, и ее голос был похож на позвякивание консервных банок. Говорили недолго. Она связывалась с родителями Престона и подумала, что Айку тоже нужно сообщить. Когда он спросил, пойдет ли она сама, Барбара помолчала, а потом ответила, что не знает. На кладбище он поискал ее, но так и не нашел. Нельзя сказать, что это особенно его удивило.

Церковного отпевания не проводилось. Была лишь скромная церемония прощания у могилы. Айку было жарко и неудобно в костюме, который он купил за двенадцать долларов в хантингтонском магазине подержанных вещей. Спрятаться в тень было невозможно — повсюду лишь пожухлая трава да могильные плиты. Высоко в сером небе светило солнце. Стояла тишина, нарушаемая лишь гулом пролетающих самолетов. Происходило это с регулярными интервалами: похоже, рядом с кладбищем находился местный аэропорт.