Опасаясь, как бы не спровоцировать его снова, я возвращаюсь в спальню и тихонько проскальзываю под одеяло. Дэвид лежит ко мне спиной, отодвинувшись подальше на край кровати.

Я проваливаюсь в беспокойный, мучительный сон: тревожные рывки сквозь кошмарные видения, будто несешься на ста милях в час по всем кругам ада. Я вижу Флоренс, рядом с ней – никого, она плачет, но я не могу подойти к ней, потому что не знаю, где она. Вижу Лору, что лежит на дорожке меж домом и шоссе, еще живая, и вижу, как она пытается вынуть нож из груди.

Слышу ритмичное биение. Тиканье. Сажусь на кровати и не могу сообразить, сон это или явь. Другая половина кровати пуста. На миг я леденею от ужаса. Да это же меня саму все бросили – в кромешной тьме, с ножом в груди. Затем разум захлестывает холодное, удушающее отрезвление, кошмарное осознание. Флоренс! Где моя Флоренс? Легкие наполняются тяжестью, с трудом выталкивают воздух. Даже плакать нет сил.

Смотрю на часы: почти пять. Крадусь к двери и осторожно выглядываю в коридор. Дверь в детскую приоткрыта, на пол падает узкий клин теплого желтого света. Шепот Дэвида слышен отчетливо, но я не могу разобрать слов. Волной накатывает негодование, вот-вот закричу и выдам себя. Я должна быть там, в детской, а не дрожать на лестнице как воровка.

Нет, не так. Никого там не должно быть. Флоренс надо спать в люльке у моей кровати. Я и хотела устроить ее рядом, в нашей спальне, но Вивьен, конечно же, против «этих современных идей».

– С первого дня жизни ребенку следует жить в своей комнате, спать в собственной кроватке, – твердо заявила она.

Дэвид согласился, и мне пришлось уступить.

Всю беременность я только и делала, что уступала. Всякий раз Дэвид вставал на сторону матери, а я прятала гордость и глотала обиду: еще одно важное решение, касавшееся моего ребенка, приняли без меня. Я объясняла себе: Дэвиду трудно прекословить Вивьен, ведь он любящий сын. А это, как я всегда думала, хорошо. С виду я была само послушание, но в душе все горело от невысказанного протеста. Однако моя пассивность почему-то не беспокоила меня. Я знала, что это состояние временное, и говорила себе, что просто выжидаю, коплю силы. Мать Флоренс – я, а не Вивьен, и когда-нибудь я еще скажу свое веское слово.

Порой я даже ловила себя на том, что жалею Вивьен, ведь я предаю ее, позволяя себе иметь собственное мнение. Поначалу мне очень нравился ее властный и волевой характер. Я мечтала стать не только женой Дэвида, но и ее невесткой.

На цыпочках иду к дверям детской. Дыхание и стук сердца кажутся громкими, как духовой оркестр, и, едва шепот Дэвида стал членораздельным, я замираю.

– Славная девочка, – воркует он. – Целых четыре унции. То, что надо растущему человечку. Умница, сладкая моя. Мое Маленькое Личико, вот кто ты.

Опять это странное прозвище. И негромкое чмоканье – поцелуй на ночь.

– Дай-ка я надену на тебя чистый подгузничек.

Обращаю внимание на это «я». Не «папа», а «я». Надо рассказать Саймону Уотерхаусу. Понимаю, что это ничего не доказывает, но ведь может повлиять на решение детектива. Две недели Дэвид говорил о себе в третьем лице – «папа». Я бросаюсь в спальню, не заботясь, услышат меня или нет, и валюсь на кровать. Снова плачу: не все слезы, оказывается, выплакала. Меня добил этот поцелуй в детской.

Я сама хочу целовать свою дочь. Хотелось бы обнять и поцеловать папу с мамой, но это нереально. Просто невыносимо. Вот бы они сейчас уложили меня в постель, укрыли одеялом и пообещали, что мой дурацкий сон рассеется, а наутро все будет в порядке.

В детстве, перед сном, я совершала целый сложный ритуал. Сначала папа читал мне книжку, затем его сменяла мама с песнями. Споет три или четыре, я обязательно попрошу еще одну, и она поет. «Прощай, черный дрозд», «Подержанная роза», «На солнечной стороне улицы» [13] – до сих пор помню слова каждой. После песен ко мне опять поднимался папа – последний разговор перед сном. Это был мой любимый момент. Папа предлагал выбрать тему, и я задавала любые вопросы, какие могла придумать, лишь бы он подольше не уходил.

Мне было тогда, наверное, четыре или пять. Дэвиду, когда его отец ушел из семьи, – шесть. Даже имени своего тестя я не знаю и почему-то не решаюсь спросить. Тогда я каждый вечер придумывала все новые вопросы, оттягивая сон. Вообще-то я обо всем расспрашивала родителей, чтобы лучше их понимать. Я люблю допытываться. Только с Дэвидом я чувствую, что это лишнее. Когда пытаюсь разобрать какую-нибудь черту его характера, он считает это грубостью или нахальством.

– Это что, допрос с пристрастием? – отшучивается он.

Или так:

– Ваша честь, я протестую! Адвокат давит на свидетеля.

Засмеявшись, он обычно выходил из комнаты, давая понять, что разговор окончен. Его закрытость я объясняла давней психотравмой и старалась делать скидку.

Через эту привычку нелегко переступить. Даже сейчас я казню себя за поведение мужа. Я столько лет укрепляла в нем убежденность, что сделаю для него все на свете, и вдруг он увидел, что это не так. Даже ради него я никогда не признаю, что ребенок в доме – наша Флоренс. Я не хочу огорчать Дэвида, но придется. Есть случаи, которые нельзя предвидеть.