Но сейчас я вижу по ее лицу, что моя беда не рассеялась. Свекровь – не на моей стороне, она не верит мне или же верит не до конца. Не на такую поддержку я рассчитывала. Я чувствую себя одинокой, брошенной. Это нелегко, даже если Вивьен будет стоять за меня горой, а без ее поддержки эти несколько дней станут сущей пыткой.

– Да ни за что, – злорадно улыбается Дэвид. – Ты сама отреклась от Флоренс. Теперь ты к ней и близко не подойдешь.

Слова – как битое стекло. Его жестокость ранит меня: он без тени сомнения приписывает мне самые низкие побуждения.

Теперь я понимаю, сколь беззаботную жизнь вела прежде. Как и многим людям, что принимают безопасность и благополучие как должное, мне трудно поверить в бесчеловечность, агрессию и прочие ужасы: им место в новостях, на телеэкране и в газетах. Столкнувшись с этим в собственной жизни, я пыталась объяснить все недоразумением, найти какую-то простую причину.

– Мам, Элис что, вредничает?

Феликс пристально меня разглядывает, будто диковинного зверя.

– Феликс, доедай десерт и ступай спать. Можешь десять минут почитать в постели, а потом я приду тебя уложу.

В этот миг я презираю себя за то, что радуюсь этому ответу, ведь я боялась услышать: «Да, Элис совсем развредничалась».

– Мама Лора вредничала, да, пап?

Феликс переключается на Дэвида, видимо надеясь, что тот окажется разговорчивей бабки. У меня холодеет внутри. Раньше мальчик никогда не заговаривал о Лоре – во всяком случае, при мне. Дэвид смотрит на Вивьен, он удивлен не меньше моего.

– Мама Лора вредничала и умерла. Элис тоже умрет?

– Нет! – не выдерживаю я. – Феликс, твоя мама не… Она не…

И замолкаю: слишком много взглядов обращено на меня.

Я жду, что Вивьен или Дэвид скажут: «Ерунда. Разумеется, Элис не умрет», но вместо этого Вивьен говорит с улыбкой:

– Все умирают, дорогой. Ты же знаешь.

Феликс кивает, у него дрожат губы.

Вивьен считает, что дети вырастут сильными людьми, если с малых лет знакомить их с грубой правдой жизни. Саму Вивьен так и растили. Родители были атеистами и дочери внушили, что рай и ад выдумали слабые мелкие людишки, не желавшие брать на себя ответственность. Никакого посмертного воздаяния нет: ни кары, ни награды, нужно добиваться справедливости в этом мире, пока ты жив. Впервые услышав от Вивьен эти постулаты, я поневоле восхитилась, хотя у меня самой вовсе не столь однозначное мнение о загробной жизни.

– Но ты умрешь еще очень и очень нескоро, – успокаивает внука Вивьен.

Я понимаю, что нуждаюсь в таком же утешении. Однако обо мне Вивьен не говорит ни слова.

– А теперь ступайте, молодой человек. Время спать для всех ребят…

– … и для всех обезьянят! – радостно подхватывает Феликс знакомый стишок.

Он уходит, и, пока храбрость меня не покинула, я тороплюсь высказаться:

– Что вы сказали Феликсу про гибель Лоры? Почему он думает, что она вредничала? Вы сказали ему, она умерла, потому чтоплохо себя вела? Вы понимаете, как это ужасно – внушать ребенку такие мысли? Да как бы она себя ни вела и что бы вы о ней ни думали, прежде всего, она его мать.

Вивьен молча поджимает губы, ставит локти на стол и упирает подбородок в сцепленные пальцы. Я понимаю, что о Лоре она не скажет больше ни слова. Вивьен и раньше уклонялась от этого разговора, сколько бы я ни пыталась его завести. У меня есть объяснение. Думаю, Вивьен не может простить Лоре, что она умерла. Они были соперницами и состязались на равных, но Лора вдруг погибла, и все ее оплакивали. Лора сразу повысилась в статусе и навеки осталась жертвой, мученицей. Наверное, Вивьен это показалось нечестным, будто смерть от ножа – слишком легкий способ добиться всеобщего сочувствия.

К тому же теперь до Лоры не доберешься. Война окончена, а значит, Вивьен не видать долгожданной победы. Она так и не услышит от Лоры: «Простите, Вивьен. Теперь я вижу, что вы были во всем правы». Хотя, разумеется, Лора никогда бы этого не сказала, проживи она еще хоть сотню лет.

– Лора умерла, – бросает мне Дэвид, – а ты просто завралась.

Он напоминает дружка Мэнди. Даже хуже. Что, если позвонить в больницу и спросить про Мэнди? Сообщат ли мне ее полное имя и адрес?

– Прекратите, оба, – командует Вивьен. – Не слышали, что я сказала? Пока вы в этом доме, извольте вести себя по-человечески. Никакой ругани за обеденным столом. Здесь не фабричное общежитие.

Отбросив стул, я вскакиваю. Меня колотит.

– Как вы можете думать о приличиях в такой момент! Мы даже не знаем, жива ли Флоренс! Анализа ждать еще целую неделю, и вам все равно, что полиция будет сидеть сложа руки? Тогда я, черт возьми, буду ругаться. Время идет, мою дочь никто не ищет, а я ничего не могу сделать. День за днем, час за часом… не понимаете вы, что ли?