Оторвать взор от их схватки было решительно невозможно. Меня и прочих распластавшихся на скале наблюдателей сковало оцепенение, продлившееся невесть сколько – я не смотрел на хронометр, – но явно больше часа. От размаха эпического батального полотна и от свербевшей в мозгу мысли, что это происходит с нами наяву, а не во сне, я не мог вымолвить ни слова. И даже на время забыл, что нам самим ежеминутно угрожает смертельная опасность.

Взирая на осаду Гексатурма, я жил только настоящим моментом, напрочь забыв о прошлом и не загадывая наперед. Наверное, подобные ощущения испытывали наши далекие предки, когда глядели, как Вседержители сначала окружают Землю своими гигантскими космическими кораблями, а затем сбрасывают на нее Столпы. Глупо, конечно, сравнивать масштабы этих двух разделенных бездной веков трагедий. Но поскольку о Всемирном Затмении я знал лишь понаслышке, то в моем воображении оно было вполне сопоставимо с катастрофой, какая разворачивалась здесь и сейчас на наших глазах.

Сколько еще мы провалялись бы на камнях, словно соревнуясь, кто из нас дольше всех сохранит молчание и неподвижность? Кто знает. Бушующей рядом с нами буре не было до нас никакого дела. Но меня не покидало чувство, что стоит лишь мне пошевелиться, как она сразу заметит меня и сей же миг сотрет в порошок. Причем вместе со скалой, на которой мы расположились.

Из оцепенения нас вывела башня номер один, крен которой достиг-таки критического угла и которая рухнула на северную оконечность стены. Развалив ее почти наполовину, громадина пролежала на ней четверть минуты, будто раздумывала, в какую сторону скатиться. И в итоге прямо как пышнотелая северная мадонна, лениво, с неохотой перевалилась наружу, к подножию крепости.

На этом падение колосса не завершилось. Лишенная брони, башня вновь стала тем, чем фактически являлась – древней подводной лодкой, – и покатилась по перевалу дальше, набирая разгон и раскатисто грохоча на ухабах. Торчащая прежде на лодочном корпусе рубка, которую строители крепости переоборудовали под балкон для стрелков, была смята многотонным снарядом дальнобоя-исполина. И теперь ничто не мешало этому катку кувыркаться по склону с невиданной для такой махины легкостью.

Вышло бы очень кстати, попадись ей навстречу идущие на приступ враги. Но, увы, те еще не перебрались через ров, и потому башня не нанесла им никакого урона. Напротив, после своего падения она оказала южанам еще одну неоценимую услугу. Докатившись до рва, громадина с разгона ухнула в него севернее возводимой строймастерами переправы. Диаметр башни оказался чуть меньше ширины траншеи и чуть больше ее глубины. И когда вздыбленная от толчка махины земля осыпалась, мы глядели лишь на торчащий изо рва покатый и усеянный вмятинами башенный бок. Который с нашей наблюдательной точки напоминал широкий – метров шестьдесят или даже семьдесят – горбатый мост.

И этот мост был замечен не только нами. Не прошло и полминуты после его возникновения, как над мачтой одного из стоящих в резерве штурмовиков взметнулся яркий вымпел. Но не с гербом Владычицы Льдов, а с изображением двух перекрещенных лопат. Что означает этот сигнал, я понял, когда все двенадцать роющихся в траншее строймастеров выбрались обратно на берег и, развернувшись, дружно покатили в тыл. Туда, где находилась ставка адмирала Чарльза.

– Надо срочно что-то делать!.. – Падение башни также всполошило Тамбурини-младшего и вновь заставило его вспомнить о священном долге табуита. – Нам надо как-то помочь братьям! Нельзя просто сидеть и смотреть, как они гибнут! Каждая минута нашего бездействия, возможно, убивает кого-то из наших близких друзей! Хватит выжидать! Потому что это!.. это!..

Он, вероятно, хотел сказать «Это – трусость!». Но вперивший в него грозный взор Сандаварг дал понять, чтобы парень хорошенько подумал, прежде чем договорить свою фразу. Дарио молчаливый намек северянина понял и остерегся продолжать. А тот отвернулся от новобранца и посмотрел на меня. Правда, уже не грозно, а с вопросительным выжиданием. Это тоже был намек, но на сей раз он был адресован мне, и вряд ли кто-то еще мог догадаться, что за ним кроется.

А крылось тут вот что. После того как селадор Левчев показал мне утром на карте скалу-«башмак» и мы продолжили путь, на мостик поднялся Убби, с которым мы провели важное для всех нас оперативное совещание. Оно касалось не столько нападения южан на Гексатурм, сколько того, каким образом нам соблюсти теперь наш контракт. Тот самый контракт, который был заключен между нами и гранд-селадором накануне этого рейса. И никто другой из моей команды, кроме Сандаварга, не мог помочь мне разрешить этот щекотливый вопрос.

– По-моему, все здесь совершенно очевидно, – начал я, убедившись, что нас никто не может подслушать. – Наш парень умен как энциклопедия, но стоит ему увидеть то, что творится в крепости, и он, ручаюсь, опять впадет в героическое безрассудство. А оно у него, сам знаешь, не чета твоему безрассудству. Если тебе оно обычно помогает, то Дарио – точно погубит. И что из этого следует?

– Если папаша парня выживет в заварухе, а он – нет, то всем нам очень и очень не поздоровится, – догадался Убби, вполне способный предсказать развитие грядущих событий.

– Может, и поздоровится, а Тамбурини-старший даже нас поймет и простит, – подсластил я пилюлю, но не настолько, чтобы она перестала горчить. – Но осадок у него на душе все равно останется. И тогда о нашей дружбе с орденом придется навсегда забыть.

– Что верно, то верно, загрызи тебя пес. – Убби нахмурился. – Ты-то со своей бандой это как-нибудь переживешь. Но я дружу с орденом уже десяток лет, и для меня ссора с ним – несмываемый позор до самой смерти. А ссора из-за гибели сына главы ордена – вдвойне заслуженный несмываемый позор. Мы поклялись присматривать за парнем и в итоге не сдержали клятву… За такое с меня спросит не только орден, но и мои братья-северяне. И что я им на это отвечу?

– Но если мы просто свяжем Дарио по рукам и ногам, запрем его в трюме, – продолжал я, – а потом удерем подальше от Гексатурма и станем выжидать, чем закончится война, это тоже обернется для нас проблемами. Само собой, не такими катастрофическими, как в первом случае. Но и не теми, от которых можно будет взять и отмахнуться.

– Если гранд-селадор погибнет, а его сын останется в живых, – вновь взялся рассуждать Сандаварг, – он непременно спросит нас, почему мы трусливо сбежали с поля боя и ничего не предприняли для спасения его отца. А перед этим парень разболтает о нашем постыдном бегстве на всю Атлантику. И тогда мне придется найти и убить его, потому что никому не дозволено называть Убби Сандаварга трусом. И каков тогда смысл увозить Тамбурини-младшего от смерти, если после этого он сам будет искать встречи с братом Ярнклотом?