Она еще что-то говорила торопливо и невпопад, смешивая новости в одну кучу и при этом наблюдая себя со стороны будто. Да, это она. Веселая, лживая. Это из нее сейчас плещет в бедного Леню противная перепуганная истерика. А он ничего, принимает с благодарностью… Хотя ей совсем от этого не легче. Что ж, надо привыкать жить вот так – раздвоившись пополам. Ничего, она привыкнет. Она в любой среде выживать умеет – и в бедности, и в предательстве, и в нелюбви. Она будет хорошей женой – именно так, ровно на одну себя половину. А другая половина пусть живет памятью. Есть память – и слава богу. Можно в нее возвращаться, можно даже уходить в нее полностью, заново переживая каждую минуту из тех коротких и недавних безумных встреч… Интересно, у Димки осталась эта память или нет? Или для него это все так прошло – легким приключением? А впрочем, какая теперь разница… Пусть время идет, пусть расставит все по местам. Жизнь – на одно место, память – на другое. Время – оно ей друг. Год назад выручило и сейчас выручит…

Поначалу и правда все уложилось во времени и пространстве так, как ей хотелось. Тем более приятные заботы по обустройству в новой квартире увлекли, потянули время на себя, отнимая у памяти ее территорию. В какой-то момент ей даже показалось, что память сама белый флаг в этой войне выбросила и мирно сосуществовать уже не отказывается. Да только зря ей так показалось. Обманулась, видно, расслабилась. Не тут-то было.

Случилось все совершенно неожиданно – просто встала однажды утром без настроения. Куда взгляд ни кинет – все раздражает до крайности. Хотя, если уж по совести, радоваться надо бы не переставая, останавливаясь взглядом на деталях красивого новоквартирного интерьера. Вон спальня новая шикарная – вся в пастельных тонах. Вон мебель мягкая кожаная, как из модного журнала – даже садиться жалко. А на кухне что творится! Да такую красоту можно только в кино показывать, а не жить в ней изо дня в день. Откуда оно в ней взялось, это раздражение? Целый день ее мучило и к вечеру не прошло. Леня пришел – так на него сорвалась, что перепугала до смерти. Потом плакала, извинялась, снова истерила бесконтрольно… И на другой день – то же самое. А уж когда причина этого состояния понятна стала, она совсем в панику ударилась. Тут и память, на время притаившаяся, вышла наружу гордо, руки в бока – победила меня, говоришь? А я вот она, я и не собиралась сдаваться… Я так о себе напомню, что мало не покажется…

Действительно. Мало не показалось. Противнее всего было то обстоятельство, что Леня ее беременности совершенно искренне обрадовался. Носился с ней, обалдев от счастья, ублажить старался, по врачам дорогим таскал… Даже дела на фирме слегка забросил, чем вызвал крайнее неудовольствие дядюшки Хельмута. Тот только плечами пожимал – подумаешь, беременность! Обычное дело. Просто у твоей молодой жены, как он объяснил, сейчас невроз. Вроде того – у всех так бывает. Некоторые женщины, говорит, в этом положении вообще своих мужей на дух не переносят, жуткую идиосинкразию к ним испытывают. И вообще, надо поменьше ей, беременной жене, на глаза показываться, чтоб не усугублять состояние…

Леня с удовольствием ему поверил. И самоустранился. Приходил вечером, тихо-мирно ложился в гостиной на диване, утром уходил на цыпочках… Господи, да если бы ей от этого легче было! Нисколько не легче. Душа сопротивлялась обману, и не было сил ее убедить, что это и не обман никакой, это всего лишь жизнь. Вторая часть жизни, половина то есть. Ну да, там, внутри у нее, происходило какое-то невероятное чудо, там поселилось и вовсю развивается их с Димкой совместное счастье – что с того? Все равно ведь ничего не изменишь. Или изменишь? И насколько ей сил хватит жить вот так, глядя на счастливого Леню? А может, взять и бросить все к чертовой матери, оборвать эту мучительную раздвоенность, встать с кровати, поехать на вокзал, купить билет и…

И что?… Нету для нее никакого «и»! Вчера письмо от мамы благодарственное пришло, пропитанное сплошными «спасибами» в Ленин адрес. И с полным отчетом по поводу потраченного пособия – и как ботинки Ваньке новые ходили покупать, и куртку Сашке… А Юльку, так ту вообще в платную танцевальную студию отдали. Там сказали, что у нее способности выдающиеся… А еще мама спрашивала, можно ли ей для себя «обувину» новую справить – старая-то совсем развалилась. Интересно, Леня прочитал это письмо или нет? Она его специально вчера вечером на столике возле дивана оставила… Надо встать, посмотреть. Или лучше позвонить ему, спросить… В любом случае надо с постели вставать. Хватит уже лежать, в идеальный потолок с красивой люстрой пялиться. Надо жить. Надо жить. Надо жить…

И все-таки она не выдержала – сорвалась с места на девятом уже месяце. Вот так же встала утром и сорвалась. То есть начала собираться. Аккуратно сложила вещи в сумку, плотно позавтракала, села Лене письмо писать. Очень сумбурное получилось письмо. Состоящее из сплошных «прости» да «не обижайся». И еще попросила – не приезжай за мной. А причину своей просьбы не объяснила – рука не поднялась. Подумала – потом объяснит. Вот приедет домой, соберется с мыслями и объяснит. А может, Леня из ее письма сам все поймет. Он же умный. Чего ж заставлять его ждать, когда она, как та беременная радистка Кэт, нечаянным криком себя выдаст…

Всю дорогу, лежа на нижней полке и отвернувшись к стене, она рисовала себе картину, как обо всем этом она Димке скажет. Вот позвонит ему и скажет – у нас с тобой будет ребенок… Или нет! Лучше она предложит ему встретиться. Он придет, увидит ее и сам все поймет. А потом… Потом…

Дальше этого «потом» мысли уже не шли. Спотыкались сразу. Не могла она думать, что будет потом. У них и тогда, в те окаянные новогодние и счастливо-безумные дни об этом «потом» речи не заходило. А может, речь бы и зашла, не сбеги она так скоропостижно? Может, все бы по-другому случилось? Не знает она теперь. Ничего не знает. Запуталась, завралась, заигралась в дурную войну. Артистка. Теперь вот рожай да кричи «мама» по-русски. Пусть выведут тебя на чистую воду. Только никакой Штирлиц тебя не спасет. А может, и хорошо, что не спасет. Может, там тебе самое место и есть – меж двух стульев. Провалишься и будешь сидеть, раз таланту настоящего артистического Бог не дал. И туда тебе и дорога. Нет, все-таки Димке сначала позвонить надо. Сказать сначала…

Позвонить Димке она не успела. Схватки начались под утро, аккурат за два часа до прибытия поезда. Она и до машины скорой помощи, к поезду срочно вызванной, успела на своих ногах дойти, и в предродовой полежать. Это уж потом начались настоящие муки беспамятные – роды оказались тяжелыми, затяжными. Уже на исходе этих мук все поплыло перед глазами – мелькали в вязком пространстве лица акушерок в белых медицинских колпаках, и серый больничный потолок наплывал волнами, и крик писклявый откуда-то вдруг прорезался… Она сразу и не поняла, что это Темка кричит. Сын. Артем, стало быть, Леонидович. Простите, Дмитриевич. Конечно же Дмитриевич…