Шрифт:
– Ее нет, Толик. На гастроли в Болгарию уехала. Ты ж сам ее провожал, на поезд отвозил…
– А, ну да. Забыл, черт. Ну ладно, потом объяснишь ей все. Мам, пока!
– Сынок… Зайди ко мне, сынок… – послышался из-за двери комнаты Светланы Ивановны ее робкий, ставший вдруг непривычно тихим голосок.
– Потом, мам! Потом зайду! Некогда мне сейчас. Ты это… Ты Ингу слушайся, мам… А мне уйти сейчас надо, прости.
– Куда? Куда уйти?
– К другой бабе, куда… Я тебе завтра позвоню, мам, ладно? Ближе к вечеру…
От хлопка входной двери Инга вздрогнула, уставилась перед собой в пустое пространство очень внимательно, будто пытаясь разглядеть в нем очертания своей новой жизни. Ничего она тогда там не разглядела, конечно. Ни безденежья, ни отчаяния одиночества, ни злобных мстительных капризов Светланы Ивановны… Потом уж это все соломенно-вдовье хозяйство на нее свалилось. А тогда – нет. Только голос свекрови возопил требовательно из своей комнаты:
– Инга! Инга! Ты слышишь меня? Принеси мне срочно чаю и бутербродов! И печеньица того, песочного, прихвати! И сама иди, расскажи мне все по порядку! Что там у вас случилось? Я так поняла, что вы разводитесь, да? И что вы решили? Вы с Анечкой где жить будете? И кто она, его новая пассия? Когда она сюда заявится?
– Никогда, Светлана Ивановна… – опершись плечом о косяк и сплетя руки худой локтистой кралькой, проговорила Инга. – Она сюда никогда не заявится.
– Как это – никогда? Вы что, все-таки помирились с Толиком, да? Но он же только что сказал, что уходит…
– Да. Уходит. Уже ушел. А я осталась.
– Погоди-погоди, ничего не понимаю… Как это – осталась? И что, жить здесь будешь? А Толик где?
– А Толик в другом месте, у новой жены.
– А я?
– А вы со мной.
– Но… Но как же с тобой… Я же ничего не могу… Я даже встать не могу! А… кто за мной ходить будет, по-твоему? Если Толика здесь не будет… Нет, мне с сыном надо жить, ты ж сама понимаешь… Я с сыном, с Толиком жить хочу!
– Я понимаю, Светлана Ивановна. И искренне вам сочувствую. А только жить вы будете со мной. Здесь. Вот в этой квартире. И давайте с вами на берегу договоримся – без истерик и скандалов.
– Но я не хочу с тобой, Инга! Ты что говоришь? При чем здесь ты-то? А я как? Нет, мне надо с Толиком…
– Он вас на меня оставил, Светлана Ивановна. Понимаете? Он ушел, а вас на меня оставил! И сюда, как я понимаю, больше не придет! – неожиданно для себя холодно и жестко произнесла Инга.
Светлана Ивановна вздрогнула, взглянула на нее испуганно, замолчала ненадолго, будто переваривая жестокую информацию. Потом проговорила растерянно:
– Нет, такого просто быть не может… Что ты… Он же мой сын…
– Да я понимаю, что сын. И тем не менее это так, Светлана Ивановна. Придется вам это принять. И повторяю еще раз – давайте договоримся на берегу, что вы это примете. И будете мне помогать. Теперь, значит, я буду за вами ухаживать…
– Нет! Врешь ты все! – вдруг злобно сверкнула в нее глазами Светлана Ивановна и тут же заплакала громко и отчаянно, замахала на Ингу руками. – Врешь, врешь! Мой сын от тебя ушел, а не от меня, от матери родной! И ты давай тоже – собирайся и уходи! Здесь мой сын живет, это его дом!
– Я никуда отсюда не уйду, Светлана Ивановна. Идти мне некуда. Мне Анютку растить надо, жить как-то надо…
– Поезжай к отцу! По какому такому праву ты здесь-то останешься? Если Толик с тобой разведется, ты и мне будешь никто! Уезжай! А Толик пусть сюда приходит!
– Нет, Светлана Ивановна. Придется вам с положением вещей смириться. И к отцу я не поеду. Да и Анютка не захочет. У нее здесь театр, вы же знаете, она там прима…
– Да при чем здесь театр, Инга! Тоже придумала причину! Мой сын должен жить со мной! Я больной человек. Мне уход нужен…
– Я буду за вами ухаживать, Светлана Ивановна.
– Ты?…
– Ну да, я. Толик сам так решил. Сказал, будет жизнь новую строить. И в жизни той места не определил ни вам, ни мне. Так что придется нам обоим это принять, Светлана Ивановна. Мы с Толиком разведемся, потом он из квартиры выпишется…
– Выпишется?! Из квартиры?! Но… Но этого не может быть, Инга! Погоди! Это что же получается? Это он сам так решил? Или ты его надоумила? Он больную мать тебе уступает, что ли? За квартиру?
– Нет. Наоборот. Квартиру уступает. За больную мать.
– Ой, да какая разница… Это что же… Выходит, когда умру, все тебе достанется? А Толику… О боже…
Красное лицо ее затряслось мелко и болезненно, как свежее малиновое желе, гневливость в глазах потухла и сменилась пеленой мутных слез. Вскоре они потекли кривыми дорожками, застревая в бугорках рыхлых отечных щек, отчего лицо Светланы Ивановны вмиг стало рыхло-влажным и еще более жалким. Инга отделила себя от дверного косяка, протянула свекрови полотенце, висящее на спинке ее кровати: