Возле Мити на полу тетенька кормит ребенка. Русая, не старая еще, похожая на маму тетенька. В лаптях. Младенец то заливается ревом, то, забывшись, посасывает. Видно, молоко у мамаши вышло.

У всех беда. У Мити с животом подпирает. Может, попросить ее поглядеть за вещами? Не углядит. У нее свои дела. Кормит и на волосики младенцу дует, вошек ищет. Но Мите невтерпеж. Только хотел заговорить, а к ней баба подошла. Оперлась на посох и принялась жалобиться: комсомол церкву разорил. Батюшка в церкве заперся, так они, богохулы, притащили пять мешков пороха ко вратам-то и подожгли. Загремело, да так загремело — в селе стекла полопались. Схоронилась я за ригой, гляжу, возносится в небеса из дыму и пороха белый ангелок, руки крестиком… тетка засморкалась, батюшка наш возносится, а навстречу ему сверху пение райское. Вот оно чудо дак чудо. Пал народ на колени и в тот же день выписался из колхоза.

Митя вскакивал и снова садился, корил Скавронова за то, что он наверняка затащил папу в коммерческий буфет. Внезапно сквозь табачную пелену он заметил воззвание «Дадим 10000000 рублей на оборону», а ниже знакомый рисунок того самого лотерейного билета, по которому мама собиралась прогуляться по Парижу…

Страшная тоска сжала его сердце. Зачем зеркало, зачем чемодан, когда нет мамы. Митя решительно вскочил и отправился искать уборную. Отец и Скавронов шли ему навстречу.

— Беги, парень, за поворотный круг, — посоветовал Скавронов. — Спроси, где там мужской туалет. Здесь очередь на весь коридор. Не дождешься.

Солидная кирпичная уборная оказалась в конце площади. Внутри на стене среди множества стихов и картинок было начертано:

Но товарищей и друзей, навещавших это монументальное строение, поэтическое воззвание убеждало так же мало, как и плакат о займе индустриализации.

Опухшая женщина придерживала присевшего на корточки парня и уныло выговаривала:

— Тебе, задрыга, было сказано, что из тендера воду нельзя пить. Как теперича поедешь?

Митя надел на шею ремень и, мысленно благословляя суровый мороз, примостился рядом.

Когда Митя вернулся, отец и свояк спорили.

— Ну, трюмо ладно, — гудел Скавронов, — без трюмо не побреешься. А комод тебе там на что?

— Я тебе сто раз повторял, — не глядя на собеседника, вдалбливал Роман Гаврилович. — Получку в колхозе мне будут давать не рублем, а натурой. Зерном, гречкой и так далее. Лучше комода тары не найти. Он у нас десять лет простоял — ни одна крыса не прогрызла.

— Как хочешь. — Скавронов склеил цигарку. — Я тебе битюга добыл, Магомета тебе привел. Думал, ты не только родня, а надежный друг-единомышленник, как положено быть мастеру советского железнодорожного транспорта. Не хочешь уважить, как хочешь… А ты тут чего позабыла?

Вопрос относился к цыганке.

Она стояла с двумя цыганятами, а голова третьего, привязанного к спине полотенцем, торчала, как штык, из-за широкого и длинного мужского пальто. Баклажановые от холода лица их были замотаны цветным тряпьем.

— Красивый кавалер, брильянтовый, — мурлыкала цыганка, кланяясь Роману Гавриловичу, — позолоти ручку, погадаю, всю правду скажу, как звать, скажу, где живешь, разгадаю, где болит, вылечу. Сынок у тебя хороший… Комиссар будет… Ромбу будет носить…

— Давай проходи, — оборвал ее Скавронов. — Мильтон — вон он.

— Всю правду открою, — пропуская острастку мимо ушей, продолжала цыганка, — по глазам увижу, что было, что будет, что на пути найдешь. Подари денежку, брильянтовый, позолоти ручку.

— Когда поезд подойдет, скажешь? — улыбнулся Роман Гаврилович, запуская руку в карман.

— Веселый кавалер, молодой, зубки беленькие. Покажи ладошку. Да не эту, левую. Положи двадцать копеек. А грызет тебя горе. Малое тебе открыто, а большое закрыто. Перышки видишь, луковку не видишь. Подари еще десять копеек, страшный секрет открою…

Мите показалось: в пестрой толпе мелькнула серая шляпа с опущенными полями и скрылась за киоском «Союзпечать».

— Не надо, папа! — крикнул он. — Не слушай ее!

— А тебе что? — удивился Роман Гаврилович. — Что-то труслив ты стал, звеньевой пионерского отряда.

— Ну и пусть… — Митю трясло. — Пусть трусливый… Не хочу… Она неправильно нагадает. Не верь ей!

— И верно, Роман, — загудел Скавронов. — Когда состав подадут, не только цыганка, а сам господь бог не знает. Пойдем-ка пивца выпьем. Угощаю.

— Я же не пью, свояк.

— И я не пью. А все одно посошок надо… И гадать тебе тут неловко. Ребята из мастерских ходят. Вона, скажут, наше партийное бюро гадает, где житуха сытней, в городе или в колхозе.