— Всего, конечно, не скажу, но частично. Вернулась некая чета из отпуска. Легла спать, а не спится. Ему душно, ей тошно, а обоим противно. Ночь глубокая, тьма за окном, и в квартире жуть стоит. Поднялись они и давай обыскивать шкафы. Заглянули под кровать… Пресвятая богородица, спаси меня, как водится! Лежит там окровавленный труп…

— Твой, что ли?

— Зачем мой… Тоже мужеского пола, но обчищен до нитки.

Гляжу, третий больной поворачивается ко мне личностью. Если у нас повязаны лишь головы, то у него один нос с глазами торчит. А послушать, видать, тоже охота.

— Дальше-то? — торопит меня сосед.

— Ну, вызвали милицию. Повели следствие. Оказалось, этот труп на лестнице порешили, раздели, а чтобы милиция нашла его попозже, открыли воровскими отмычками чужую квартиру да под кровать и засунули.

— Вот так бандитизм, — Стропаль позабыл и про свои смертельные страхи.

— Но следствие уперлось, поскольку таких случаев уже с десяток. Что такое? А орудует в городе крупная шайка рецидивистов под названием «Черные джинсы». И поймать их нет никакой возможности, поскольку вооружены, меняют свое обличье и логово, а отпечатков пальцев нигде не ставят. Вот такое дело.

— А ты при чем?

— Слушай далее…

Но слушать далее соседу не довелось, поскольку вошла сестричка. Она сказала кому-то за плечо, походя:

— Только недолго.

И тогда я увидел свою жену Марию и своего младшего сына Геннадия.

3

Пока они шли к койке, в моей шумливой голове взвился добрый десяток мыслей как бы одной стаей, разом. Может, и не мыслей, а чистых переживаний. А вернее, и того и другого вперемежку, поскольку ум с душой частенько в одной упряжке скачут. Думаю, вот предложь…

Думаю, вот предложь мне денег, допустим, рюкзак, ими набитый, — не возьму. Или предложь мне работу руководящую, с секретаршей для чая и, к примеру, с пятью замами, — не соглашусь. Дом каменный предложь за городом, с теплицами и разными светлицами… Автомобиль предложь зеркальный, да с таким ходом, что не едешь, а на облачке плывешь… Красавицу душистую ко мне подошли… Да хоть королем предложь, у которого и дворец, и королева, и питание дефицитное…

Откажусь, ей-богу. А заместо всего этого попрошу я себе счастья. Какого? Да вот этого самого, какое есть. Чтобы всегда в момент беды приходила бы ко мне Мария с сыновьями.

Однако Мария повела себя так, что я испугался, — она миновала все беленькие стулья, подбежала к моей кровати и пала на колени у моего изножья, на пол:

— Боже, что с тобой случилось, почему напасти сыплются?..

И рыдает-заливается, уткнувшись в одеяло:

— Жизнь мы прожили немалую, а на старости беда пришла…

— Мария, белье казенное слезами замочишь.

— На кого оставишь нас-то, бедных сиротинушек…

— Мария, да я жив-здоров!

— Ты уйдешь в сторонку дальнюю, так и мне не жить, горюшице…

Тут я смекнул, что Мария пустилась в обрядовый плач — где бабкины слова вспомянет, а где и свое вставит.

— Генк! — рявкнул я так, что меня вторично по голове тюкнуло.

Он силой поднял ее с пола и усадил на стул:

— Мама, врач же сказал, что ничего опасного.

Мария всхлипы не оставила, но потишала. Платком комканым лицо закрывает — одни глаза пуганые смотрят на меня с откровенным ужасом. Будто не меня хотели порешить, а я кого. И по всем человеческим законам мне бы надо переживать от жениных слез, а я, старый дурак, улыбаюсь, как лопнувший арбуз. Потому что счастье меня обуяло. И то: я, еще живой, увидел, как моя жена Мария будет убиваться по мне, покойничку. Это ль не любовь подлинная?

— А я знала, что тебя по голове съездят, — сказала она сурово, как очнулась.

— Чего ж не предупредила?

— Да ты б разве послушал?

— Умереть я, Мария, не мог.

— Почему же?

— А помнишь, я тебе говорил о трех человеческих жизнях? Первая — до пенсии, вторая — после пенсии, а третья — в делах завершенных.

— Разве все твои байки упомнишь…

— Это не байка, а подлинно. Так как же я могу умереть, коли второй жизнью один год прожил? И зова мне не было, — дополнил я, косясь на мнительного соседа.

— Да ты и на зов чихнешь…

— Отец, кто тебя?

— Не суть, — отвязался я от вопроса.

Мария утерлась, спрятала платок и сказала мне веско, чтобы помочь в моей поправке:

— Выздоравливай, Коля, да я на развод подам…

— Я просил частушку, а меня опять в макушку.

— Отец, кто тебя?

— Неважно, это по работе.

— Да-да, Коля, пойду на развод, если не дашь мне слово ни во что не встревать.

— Конечно, дам, — свободно улыбнулся я.

И вдруг чувствую, что меня озаряет. Как бы увидел я на потолке светлый путь, невесть кем начертанный. Почему это невесть кем? Да мною же. Видится мне этот путь целиком, даже в виде арифметического порядка, — как человек должен идти и куда. Вернее, путь его второй сущности. А вот со словами пока туговато…