Давным-давно, наверное, ещё в юности, мне вдруг стукнуло в голову: у нас в доме не водилось ни одной фотографии, на которой я, маленькая, была бы с мамой, на руках у мамы, в обнимку с ней. Тут надо подчеркнуть такую деталь: фоток в нашем доме всегда был миллион, ибо родители — из журналистов, и у нас вечно обретались фотографы, фотокоры, фотохудожники и прочие фото-люди. Фотки имелись разные-разнообразные: мама и папа, папа и я, я и брат, родители на работе... Но ни единой «мадонны с младенцем женского пола»!

А вот когда Сашка был совсем крохой, а мама ещё не имела никакого отношения к журналистике, и фоток у неё в доме было совсем чуть-чуть... так в этом «чуть-чуть» тогда уже появились как минимум два великолепных изображения этой самой «мадонны» с маленьким сыном на руках. И у мамы на них такой счастливый вид... Почему так? Об этом я задумывалась давненько, но ни разу ничего такого не спросила у мамочки. Возможно, боялась услышать в ответ:

— После Сашки я была красивая, а после тебя растолстела и не хотела фотографироваться вообще.

И в результате такого объяснения я точно поняла бы, что не очень-то мама меня любила, ибо какую любящую мамочку останавливали подобные соображения, если была возможность зафиксировать счастливейший момент со своим любимым младенчиком? Я подчёркиваю — любящую мамочку... С любимым младенчиком...

А, может, она честно сказала бы:

— Я вообще не хотела с тобой фотографироваться!

И что бы я с этим делала? Как жила бы дальше?

Впрочем, конечно, правды я никогда бы не услышала.

Одна из семейных баек, которую любил рассказывать Сашка:

— Батюшка (так брат называл моего папу) спросил меня: кого ты хочешь — братика или сестричку? Я ответил: собаку. Ну, я её и получил!

Все смеются. Я тоже, ведь взаправду смешно и весело. Рассказывалось это безо всякой злости и ненависти. Напротив, можно было подумать, что он таки получил, как Малыш из сказки Линдгрен, милого пушистого друга... В том смысле, что очень был рад. Приятнее думать так. Так я и старалась думать в детстве. Не всегда, правда, получалось... Как и что думал Сашка всё своё и моё детство, одному богу известно. Для меня он был вечно неприветливый, сердитый (на меня?) мальчишка, которого я почему-то любила. Очень любила...

Итак, появилась я на свет некстати и для брата, и для мамы. Некстати и не в радость. Явилась миру Катя совсем-совсем некстати... Господи, да кто ж это я такая, чтобы миру «являться»? Явилась маме Катя совсем-совсем некстати. ...И вот родилась Катя для общества некстати... Для близких всех некстати живет зачем-то Катя... Гм, я так могу до бесконечности.

Мама с папой всегда очень даже не дураки были выпить... Нет, не в одиночку и не без повода, а с гостями или в гостях (с годами, правда, уже и просто так в привычку вошло стопочку-другую водочки тяпнуть за обедом). А гости в прежние времена случались в нашей жизни частенько, тогда ещё у родителей было много друзей... Развесёлые журналистские компашки, на две трети состоявшие из провинциалов, чудом-юдом пробившихся на работу в столицу. Все они мнили себя как минимум Хемингуэями, Ремарками и кем-то ещё. А, значит, пить много было положено, ибо именно так персонажи этих кумиров нашей «образованщины» и поступали в своих произведениях, причём пили эти романтические герои постоянно и красиво (правда, почему-то не напиваясь при этом в поросячий визг, а вполне сохраняя человеческий облик — но это апропо). А у нас ещё приплюсовывалась старинная русская традиция... В результате посиделок всё получалось совершенно по-русски, но почему-то не по-ремарковски. Правда, без мордобоев (интеллигенция как-никак). Но с песнями. «Тополя-а-а-а! Тополя-а-а-а! Беспокойной весной вы шумите листвой...» Растрёпанные, сильно нетрезвые женщины со съехавшей набок помадой, растрёпанные, нетрезвые мужчины со съехавшими набок галстуками... Они мне не нравились. Но ужас был в том, что мне не нравились такими и мамочка с папочкой. Я старалась на них в таком состоянии смотреть поменьше. А вот Сашка, ещё мальчишкой, очевидно насмотревшись на всё это до тошноты, однажды задумал решить вопрос пьянства в нашей семье кардинально.

Мы в очередной раз ждали гостей, родители ушли за чем-то в магазин. Сашка достал из холодильника дожидавшуюся своего часа бутылку водки, открыл её чуть ли не зубами и помчался в туалет. Я — за ним. Там он вылил жидкость из бутылки в унитаз.

— Саш, а тебя не будут ругать? — испуганно спросила пятилетняя я.

— А пусть не пьют! — мрачно ответил брат.

Что было потом, я, честно сказать, не помню...

Интересно, а его дети не пробовали сливать спиртное в унитаз, когда он спивался? И в какой момент юный борец за трезвость сломался? В 18 лет? Или позже, когда женился? Или это всё были этапы большого пути, шаг за шагом, и процесс превращения шёл медленно, но поступательно, твёрдо и неуклонно?

Моя дочь ни разу в жизни не видела меня пьяной. Потому что я не пью: не могу (болит голова, тошнит), да и не хочу. А вот бабушку свою дочь видела нетрезвой неоднократно и была в страшном недоумении:

— Ма, а что это с бабулей происходит? Почему она начинает так много материться? А что она ко мне с дурацкими вопросами пристает?

— С какими вопросами?

Дочь передразнивает бабушкину пьяную речь: «Дуня, ты, когда первый раз поцелуешься или там будешь с мальчиком, ты же мне обо всём расскажешь подробненько, правда?»

Боже! Я закрыла покрасневшее лицо руками, чтобы не показать дочери стыда.

— Бабуля слишком много выпила, не обращай внимания, это всё ерунда, — пробубнила я из-под ладоней.

Потом дочка часто смеялась и говорила: «Бабулька опять назюзюкалась, матерится и лезет с тупостями. Умора! И гадость вообще-то...»

Последний пьяный выход мамы на глазах моей дочери случился, когда они (уже без меня) праздновали её 18-летие. По рассказу дочери, бабуля, уже прилично раскачиваясь из стороны в сторону, произнесла короткий, малочленораздельный монолог: