В 90-м году Сашка и Мура с сыном эмигрировали. Я не буду говорить, куда, потому что по моим последним данным всё у них довольно плохо: семья разбита, брат спился. А ведь начиналось на новом месте у них всё очень хорошо: молодые специалисты, врачи, языки знают... Но богу одному известно, что да как сейчас, поэтому не хочу уточнять, где они обитают. Вдруг их по описаниям кто-нибудь узнает? Может, у них всё уже наладилось? Хотя вряд ли...

Их отъезду предшествовала, как сейчас бы сказали, мощная пиар-компания, организованная мамой. Она, как ярый антисоветчик, везде и всем громогласно говорила так:

— Бежать! Бежать из этой ужасной страны хоть на край света! У нас-то с отцом уже сил на это нет, да и кому мы нужны, а вот детей надо спасать. Пусть уезжают! Только пусть спасутся.

Слушала я это, слушала и однажды не выдержала, спросила:

— Мам, а спасаться надо только им? Ты, папа, я, моя семья спасения не достойны?

Естественно, я спрашивала не всерьёз, а с подковыркой. Ну, нельзя же на самом деле говорить о «спасении», будто мы в горящем доме или на тонущем корабле. Но ответ был серьёзный и радостно-мстительный:

— А кто ты такая? У тебя даже диплома нет. Кому вы нужны? Вот ребята — везде пригодятся. Сашка — кандидат наук, Мурочка — краснодипломница, а ты...

— Мамуль, я ж не об этом спросила, — мне даже смешно стало, ей-богу! — Я спросила: спасаться надо избранным? Делиться будем на чистых и нечистых?

Мама лишь плечами раздраженно передёрнула.

Забегая вперёд, расскажу... Сначала у братца с женой дела шли успешно, даже очень. Уже через пару-тройку лет можно было с уверенностью говорить, что они отлично устроились: жильё хорошее, работа по специальности, всё ОК. А потом брат начал здорово пить, а Мурочка с какого-то перепуга взялась рожать. Второго, третьего... Сашка пил по-чёрному. В конце концов, лишился работы. Жили только на Мурину зарплату. А брат уже был просто невменяем.

Мама страдала ужасно. Она плакала, но поделать уже ничего не могла. Мальчик вырос и жил страшно далеко.

Маме, как истинному интеллигенту, было очень совестно перед Мурочкой. Правда, она изо всех сил хотела разделить ответственность и чувство вины с Муриными родителями.

— Да, он пил и раньше, — заявляла мама, — но спиваться стал, когда жил с ними. Ему же там каждый день наливали!

Дело в том, что Мурин отец увлекался изготовлением самогона на дому... Ладно, в этом я им всем не судья, хотя противно очень.

Потом началась большая гадость. Как-то раз мама позвонила мне и, почти плача, сказала:

— Они... они опять звонили... уже не первый раз... они настаивают, чтобы я написала завещание...

— Господи, кто?

— Мурины родители.

— Что-о-о?! — я чуть не рухнула от удивления.

— Они говорят: никто не знает своего часа, нужно всё распределить сейчас, нужно обеспечить детей... А я не хочу думать о смерти... — мама всхлипнула. Моё сердце сжалось от жалости, горло перехватило.

— Мама, мамочка! Даже не думай об этом! Плюнь и разотри! Не слушай этих идиотов, бросай трубку, когда они звонят! Не переживай, пожалуйста, забудь и, конечно, не думай ни о чём плохом...

Жалость к маме и гнев на этих... душили меня, как два огромных удава. Ах, как пеклись о своей доченьке Мурины родители, как им не давала покоя мысль о маминых заработанных деньгах, имуществе, которые могут достаться другим (моему отцу, например, или мне с Алисой). По всей видимости, они были бы довольны, если бы мама написала завещание в пользу Мурочки и скоренько скончалась. Гадство какое!

— Ну, я, конечно, уже всё прикинула... Я решила так....

Из моих глаз брызнули слёзы:

— А я и знать не хочу ничего! И думать об этом не буду, как и не думала никогда! Ничего мне не говори, мне просто нет до этого дела. Пожалуйста, мамуля, никогда не будем об этом, ОК? А этих... Посылай!

— Может, я всё-таки не права? Может, это надо сделать?

— Тебе не хочется?

— Нет. Я боюсь. Такие мысли сразу...

— Вот и не надо, всё!

Мама заметно повеселела, и дальше мы болтали о чём-то лёгком. А я, уже повесив трубку, долго не могла прийти в себя: всё представляла бедную мою маму, какая она была растерянная и испуганная после этих звонков «родни», что даже потеряла свой всегдашний боевой и решительно-наступательный настрой. И сердце ныло от жалости... Сработал старый-престарый инстинкт: я горой встала за маму и моментально возненавидела её обидчиков. По сей день думаю — это была нормальная реакция. Безоговорочно и стопроцентно быть на стороне родного человека — естественно и, если хотите любимое мамино слово, нравственно. Ненормально и безнравственно вести себя по-другому.

...Я ни капли не лукавила: никогда я не помышляла ни о каком наследстве. Моя внутренняя молитва всегда была одной и той же: пусть мама и папа живут как можно дольше! Я не представляла, как смогу пережить их уход, думать об этом всегда было страшно и больно. Поэтому старалась гнать от себя эти мысли, какое уж там наследство. Более того: я часто ловила себя на мысли, что хочу умереть раньше всех, раньше мамы и папы, только чтобы не испытывать боли от потерь. Иногда я рифмую строчки (сказать, что пишу стихи, было бы с моей стороны неслыханной наглостью), и вот в момент таких размышлений, помню, зарифмовала слова в некое подобие стишка, которое начиналось так: «Я не хочу никого пережить, я не хочу никого хоронить...» Дальше не помню.