Месяц за месяцем я пыталась научиться жить с тоской, болью и отчаянием. Жить надо! Алиса ещё не выросла! Я ей нужна! Я внушала себе это каждый день, я твердила это, как таблицу умножения. Надо жить, надо жить, надо хотя бы ещё немного пожить!

Наступила весна, май, хорошая погода. На Первое мая мы решили втроём, всей семьей поехать в какой-нибудь парк погулять: уж больно солнечный денёк выдался! Я изо всех сил старалась держать себя в руках, хотя тоска и страхи изгрызли мою душу до кровавых дырок. Меня уже абсолютно не интересовал и не радовал муж, мне с ним было скучно и одиноко. Но ради Алиски я продолжала изображать счастливую семью. Да и не только ради Алиски... Я просто не знала, что мне делать, как быть, как правильно было бы поступить и есть ли в принципе у меня выход из этой западни: боли, страхи, нелюбимый муж, вечные обманы и самообманы.

Не торопясь, мы собирались, когда раздался телефонный звонок. Это была мама. С опять недовольным голосом.

— Хочу узнать, вы вообще думаете о даче?

О, эта дача! Всё моё детство мама героически пасла меня там. Правда, именно тогда на даче создавались её, ставшие потом известными, романы и повести. Мама относилась к даче неоднозначно: с одной стороны — «надо туда ездить, свежий воздух и вообще...», с другой — «это каторга!». Когда у меня появилась дочь, я её, в общем-то, поняла: ребёнка туда вывозить нужно, но это — самоотречение. Тоска смертная, пойти некуда, кроме хозяйства заниматься нечем и вообще я — сугубо городской житель. В гробу видала всякий «загород». Но — надо!

Когда брат с Мурой уехали навсегда, мы вернулись на нашу «старую» дачу, и самым ярым поборником летней дачной жизни для Алисы неожиданно стала моя мама. Вдруг. До агрессии, до истерики. Когда я робко говорила, что мы, конечно, скоро поедем, но пусть совсем уж потеплеет, а то в 17 градусов там невыносимо, можно и простудиться, мама впадала в раж:

— Ты хочешь продержать ребёнка всё лето в городе? Совесть у тебя есть? Я, к примеру, с тобой сидела на даче столько, сколько нужно и в любую погоду.

Чтобы поехать на дачу, нужно было многое там подготовить: всё сломанное за зиму починить, проверить проводку, наладить воду — словом, сугубо мужские дела. Обычно это делал Шурик. Его нелегко было уговорить на поездку за город, чтобы заняться всем этим — ну, не любил он это дело! И всякий раз мамин гнев обрушивался на меня. Но до того рокового момента всё было терпимо и без крови. А тут...

— Так когда вы планируете ехать на дачу?

Напомню: дело было первого мая.

— Мам, ну, ты же знаешь, Шурика трудно расшевелить. Ещё есть время... — я не успела договорить. Не знаю, может, у мамы был какой-то плохой день или ещё что-то, но отыграться в любом случае она явно решила на мне. Начался ор, который продолжался не меньше пяти минут.

— Опя-а-ать! — она впала в раж. — Опять начинается волынка? Опять вы будете оттягивать отъезд до последнего момента! Лишь бы не ехать! Лишь бы мучить ребёнка в городе! Думаете только о себе!

— Ма, — тихо попыталась встрять я. — Я скажу Шурику, что...

— Скажет она! Оба хороши, родители! Уже вон какая погода хорошая, может, уже ехать можно и жить там, ребёнку дышать кислородом, а не газами! Скажет она Шурику! Твой Шурик в таком случае — козёл! А ты просто жуткая, кошмарная мать! Я бы на твоём месте уже сама сто раз поехала и сделала всё, что нужно! (Ложь! Ложь! Ложь! Никогда она не делала никаких мужских работ, всё было на папе!) Вы мне противны оба, а ты особенно! Лентяйка, просто ничего делать не хочешь! Не работаешь, не учишься, не делаешь ни-че-го! Только свои «страда-а-ания» лелеешь! Грош цена всем твоим страданиям, грош тебе цена как матери! — и она бросила трубку.

«Словом можно спасти, словом можно убить» — это одно из самых любимых маминых изречений. Но, как все её сентенции, они относятся к кому угодно, только не к ней.

А я сломалась. Сломалась, как кукла. Я тупо смотрела перед собой и чувствовала, как отвалилась одна рука, потом вторая, затем пришла очередь ног. Внутри меня появилась страшная, космическая пустота — куда-то подевались все внутренности. Сердце не билось. Вдруг резко стала плохо видеть. Появился странный шум в ушах... Почему-то закачался пол.

В комнату вошёл Шурик.

— Ну, ты готова? Я уже — да, Алиса, по-моему, давно. Мы идём?

— Мы уже идём? — вбежала дочь. Я непонимающе посмотрела на них: как я могу куда-то идти, сломанная кукла.

— Нет, — я не узнавала своего голоса, он был хриплый, чужой, пустой какой-то. — Я не смогу пойти... Вы идите... Я дома побуду...

— Да что случилось? Кто это звонил? — Шурик подозрительно посмотрел на трубку, которую я всё ещё держала в сломанной руке.

— Мама.

— Мама? Опять она тебе что-то сказала? Что? Что на сей раз случилось?

— Дача.

— Господи, снова... Да поеду я туда, — заорал муж, чуть не топая ногами. — Скажи ей, что на следующей неделе поеду! Задолбала уже!

— Скажу. Сказала.

— Ну?

— Мы ей противны.

— Ну и чёрт с ней! Она мне тоже противна, — опять крикнул Шурик.

— Не кричи. Больно.

— Что больно? Что с тобой случилось? Из-за этой дуры?

— Идите, гуляйте. Я не могу идти. Не могу.

— Мам, ну, пойдём! — законючила дочка. — Я так хочу в парк, на аттракционы!