– Тебе жить с людьми. Это не генетика и не закон, это жизнь. Ты очень ранимая. Совсем хрупкая. Так трудно жить. Я за тебя боюсь. Очень боюсь.

– Получается, все люди злые?

– Нет. Просто одни злые, а у других благие намерения.

– Это одно и то же, – убежденно сказала я и поцеловала его ладонь. – Пусть не лезут в чужую жизнь своими благими намерениями, а от врагов мы сами отобьемся.

Я спала с Герой, прилепившись к нему, как плющ к крепкому дубу. Я даже во сне боялась сломаться. Без него.

Мне приснился сон. Семь прекрасных близняшек, похожих друг на друга, как капли воды. Мы шли по влажной, изумрудно-зеленой траве, топча ногами исчадий ада, красных и черных скорпионов. Им было от нас не убежать и не скрыться. Нигде.

Меня тронули за руку, я обернулась и увидела Геру.

– Не убивай меня, – попросил он. – Яд – это лекарство.

На его кирпично-красном плече из глины сидел черный скорпион, его хвост был опущен. Я стала ему не нужна.

– Зачем тогда Благие намерения убивают яд? – спросила я.

– Потому что Благие намерения – это лекарство.

– Но лекарство – это яд.

– В том-то и дело.

У Геры смуглая кожа во все времена года. С кирпично-красным оттенком. Он был Адамом Кадмоном, обожженным богом из глины. И бог вылепил меня из его ребра.

Утром я погладила черного скорпиона, вытатуированного на лопатке Геры, тот поздоровался со мной своим хвостом.

– Привет! – рассмеялась я.

Я убила Геру. Доконала его своим бесконечным нытьем, нелепыми слезами, бессмысленными жалобами, никчемными стенаниями, своей липкой навязчивостью. Вместо того чтобы дарить радость единственному близкому человеку, я приносила ему боль, слезы, гнев. Я мучила и мучила его. До бесконечности. Я утомила его собой. Он просто устал жить и ушел отдохнуть. От меня.

Любимых людей часто не замечают. По привычке. Они всегда рядом. Куда они денутся? Не думают о них, забывают дарить подарки, заботиться, звонить, чтобы узнать, как дела. А это так просто. Проще не бывает. Получается, надо потерять, чтобы это понять. Но поздно. Никогда будет всегда.

Мне позвонили с его работы. Гера умер сразу. Потянулся открыть форточку и упал. И больше его не стало. Я больше никогда его не увижу и не услышу. И так будет всю мою жизнь до самого ее конца.

Не знаю, что делают люди, когда от них уходит любимый человек. Я, оказывается, так и не научилась этого выносить. Я думала и думала. Думала и думала. Моя тупая, жестокая навязчивость высосала из Геры жизнь до последней капли. Выжала как губку. Мне было легче, ему тяжелее. Я драла его сердце острыми когтями своей бесполезной жизни. Я латала свой животный эгоизм его горячим сердцем, а из него тонкой струйкой вытекала жизнь, как из маленькой, незаметной ранки. Моя тупая навязчивость выдавливала его жизнь, как гемофилия выкручивает из тела кровь. С гемофилией живут, но от нее и умирают. Рано или поздно. Если не будет помощи. Я не научилась помогать. Я об этом даже не думала. Мне было некогда, я жалела себя. И только.

Я знала, что у Геры больное сердце. И все равно ковыряла и терзала его сердце беспощадно и безжалостно. Каждый день, много лет. С утра до вечера. Круглыми сутками. Без перекуров и антрактов. Мне так хотелось. Ненавижу себя. Ненавижу смертной ненавистью. Я устала от себя.

Геру похоронили на новом кладбище без единого дерева. Только мороз, солнце и стук лопат о мерзлую землю. До бесконечности. Стук-стук. Стук-стук. Стук-стук. Без конца и края.

Кладбище было усыпано веселыми бумажными цветами, вянущими от яркого зимнего солнца. И Герина могила тоже. На его поминках смеялись его коллеги. Они говорили о своей жизни, а Гера умер. Гера ушел, и его забыли почти сразу. Через пару часов.

Гера сгинул в черном углу забвения, а жизнь продолжалась. Сначала стук-стук, потом ха-ха. Зачем жить, если после смерти о тебе забывают через пару часов?

– Надо делить. Через суд, – услышала я голос матери. – Это и моя квартира.

– Оставь ее Кате. У нее ничего нет, – ответил Мерзликин. – У нас есть все. Сама знаешь.

– Нет! – раздражилась моя мать, ее глаза щурились. – Я прожила здесь почти все свое детство и юность. И я имею на эту квартиру такие же права. Это квартира моей матери!

– Это квартира второго мужа твоей матери. И сына твоей матери. Они хотели, чтобы она досталась Кате.

Я прижалась лбом к холодному окну. Мой лоб был горячий, а стекло холодное. Мой лоб был горячий, как руки Геры, когда его хоронили.

– Он живой! Не дам хоронить заживо! – хрипела и рычала я, как безумная. – Не дам! Он живой! Не дам!

Меня еле оттащили, оторвали, отодрали от гроба. Я дралась руками и ногами, но устала. Почти сразу. Из меня тоже тонкой струйкой вытекала жизнь.