Явившись в офицерскую палатку к капитану Уиддоузу, Колби стал по стойке «смирно», отдал честь и сказал:

— Сэр, я хотел бы получить разрешение на увольнительную по семейным обстоятельствам.

— Чего-чего?

— По семейным…

— Вольно.

— Спасибо, сэр. Дело в том, что в Штатах иногда давали увольнительную по семейным обстоятельствам, если у человека дома что-то стряслось — если кто-то умер, или тяжело заболел, или еще что-нибудь в этом роде. А здесь, после того как война кончилась, их вроде бы дают и тем, кто хочет навестить близких родственников в Европе, — в смысле, если даже никто не болен, и вообще.

— Да? — спросил Уиддоуз. — Кажется, я что-то такое читал. У тебя тут что, родственники?

— Да, сэр. У меня в Англии мать и сестра.

— Ты англичанин?

— Нет, сэр. Я из Мичигана — у меня там отец живет.

— Тогда я чего-то не пойму. Как же твоя…

— Они в разводе, сэр.

— А-а, — нахмуренные брови Уиддоуза говорили о том, что ему и теперь не все ясно, однако он принялся что-то писать в блокноте. — Угу. Ладно, Колби, — наконец сказал он. — Давай-ка напиши здесь… как его… фамилию матери и ее адрес, и я отправлю всю эту тряхомудию куда положено. Тебе сообщат, если дело выгорит, но ты имей в виду: в этих краях с бумагами такая путаница, что особо лучше не надейся.

И Колби решил особо не надеяться, что слегка умерило натиск его назойливой совести. Он не видел ни матери, ни сестры с одиннадцати лет и почти ничего не знал об их нынешней жизни. Он попросил увольнительную в основном из чувства долга и еще потому, что у него в некотором смысле не было выбора. Но теперь возникли две возможности, и обе, слава богу, от него не зависели.

Если заявка пройдет, это может означать десять дней преувеличенной вежливости, деланного смеха и неуклюжих пауз в разговорах людей, давно уже чужих друг другу. Это может означать неторопливые экскурсионные туры по Лондону, помогающие убить долгие часы до вечера. Возможно, его захотят научить «типично английским» занятиям вроде поедания рыбы с чипсами из бумажного кулька или что там еще считается «типично английским»; и все будут твердить, как им приятно, считая про себя, сколько дней осталось до конца.

Если заявка не пройдет, он может уже никогда их не увидеть; однако он смирился с этим много лет назад, когда это значило для него гораздо больше — когда это было, откровенно говоря, практически невосполнимой утратой.

— Видишь ли, твоя мать была из тех шустрых английских девиц, которые приехали в Америку, думая, что улицы здесь вымощены золотом, — не однажды объяснял Полу Колби его отец, обычно прохаживаясь при этом по гостиной с бокалом в руке. — Я женился на ней, после чего появились ты и твоя сестра, а потом, очень скоро, она стала удивляться: где же те чудеса, которых она ждала от этой страны? Где счастье? Где золото? Ты слушаешь, Пол?

— Ага.

— Она не находила себе места — ого, как она не находила себе места, но в это я углубляться не буду, Пол, — и очень скоро захотела развестись. Ну что ж, ладно, подумал я, такая, значит, у нас планида, но тут она вдруг возьми да скажи:

— Детей я оставлю себе.

А я ей тогда говорю:

— Эй, постой-ка! — говорю. — А ну-ка притормози, мисс английская королева! Давай играть по-честному.

Слава богу, у меня был тогда закадычный дружок, Эрл Гиббс, а он был адвокат экстра-класса. Он мне сказал:

— Фред, у нее не будет шансов выиграть дело об опеке.

Я говорю:

— Отбей мне детишек, Эрл, — говорю. — Мне бы только детишек себе забрать, Эрл, — это все, чего я прошу. И он старался. Эрл из кожи вон лез, но, понимаешь, тогда она уже переехала в Детройт и вы оба были при ней, так что ему пришлось трудновато. Я как-то раз приехал туда, чтобы сводить вас на бейсбол, но твоя сестра сказала, что она не любит бейсбол, и вообще, ей нездоровится, — господи боже, сколько горя может причинить такая вот мелочь! Так что мы с тобой вдвоем пошли на стадион «Бриггс» смотреть, как играют «Тигры», — ты это помнишь? Помнишь, Пол?

— Ага.

— А потом, после матча, я привез тебя сюда с собой. Ох и закатила твоя мать истерику — другого слова не подберешь! Прямо как с цепи сорвалась. У нее уже были билеты на пароход в Англию, понимаешь, на всех вас троих, и она принеслась сюда в своем раздолбанном плимуте, который даже водить толком не умела, и стала визжать и вопить, что я, мол, тебя «похитил». Помнишь?

— Да.

— Горячий денек тогда выдался, что и говорить. Хорошо, Эрл Гиббс с женой как раз оказались у меня, и это спасло дело, ну или наполовину спасло, по крайней мере. Потому что когда мы маленько утихомирили твою мать, Эрл вышел с ней, и они долго говорили, а потом он сказал:

— Будь довольна тем, что получила, Вивьен. Больше тебе все равно не взять.

Так что, видишь, у нее не было выбора. Она отчалила в своем драндулете вместе с твоей сестрой, а через пару недель они, по-моему, были уже в Лондоне. Вот и вся история.

Но я вот что хочу сказать, Пол: в конце концов все, в общем-то, оказалось к лучшему. Мне повезло встретить твою мачеху, и мы с ней здорово подходим друг другу. Всякий скажет, что мы два сапога пара, верно? А насчет твоей матери — я знаю, со мной она никогда не была счастлива. Любой мужчина — любой, Пол, — должен понимать, когда женщина с ним несчастна. Да и чего там, жизнь слишком коротка — я уж давно простил ее за всю ту боль, которую она причинила мне, когда была моей женой. Я ей только одного не могу простить. И не прощу никогда. Она забрала мою маленькую девочку.