– Как это двое? – спросил я, и он пояснил:

– Ну, вас двое. Два Гэва.

– Это у него в глазах двоится, – пояснил старый Ремен, подходя к нам. – После ударов по голове и не такое бывает… Ох, госпожа! – И Ремен низко склонился, заметив, что в комнату входит Мать Фалимер; я тоже встал и поклонился ей.

Она очень внимательно осмотрела Мива. Его голова приобрела какую-то странную форму из-за огромной опухоли над левым ухом, и Мать даже в это ухо ему заглянула, а потом осторожно ощупала весь его череп и скулы. Лицо у нее было сосредоточенным, даже суровым, но под конец она сказала своим грудным нежным голосом:

– Ничего, он уже возвращается, – и улыбнулась. Она держала Мива на коленях и разговаривала с ним очень ласково: – Ты ведь возвращаешься к нам, маленький Мив, правда?

– У меня в ушах все время что-то ревет, – жалобно сказал он, морщась и растерянно моргая глазами. – А где Око? Она придет?

Ремен, потрясенный неучтивостью мальчонки, попытался заставить его отвечать Матери как полагается, но она только отмахнулась и сказала:

– Он же совсем еще малыш! – И снова обняла Мива. – Я очень рада, что ты решил вернуться, маленький. – Она еще немного побаюкала его, прижимаясь щекой к его волосам, потом уложила его в кроватку и сказала: – А теперь давай-ка поспи, а когда проснешься, твоя сестренка будет возле тебя.

– Хорошо, – сказал Мив, послушно свернулся клубочком и закрыл глаза.

– Ах ты, ягненочек! – с нежностью сказала Мать Фалимер и посмотрела на меня. – Ага, а ты, значит, уже встал. Что ж, это хорошо. – Она действительно была очень похожа на свою тоненькую юную дочку Астано, только лицо у нее, как и ее тело, было более полным и гладким, а голос – куда более властным и звучным. И еще у Астано взгляд был застенчивый, а Фалимер-йо смотрела спокойно и внимательно. Я, разумеется, сразу смутился и потупился.

– Кто же тебя так избил, мальчик? – спросила она.

Не ответить старому Ремену – это одно. А не ответить Матери Дома – совсем другое.

Я ужасно долго медлил с ответом, но сказал то единственное, что пришло мне в голову:

– Я упал в колодец, госпожа.

– Да ладно! – сказала она с упреком, но весело, словно ей мой ответ, в общем, понравился. Но я больше не прибавил ни слова.

– Ты очень неуклюжий мальчик, Гэвир, – услышал я ее мелодичный голос. – Но очень мужественный. – Она осмотрела мои шишки и ссадины и повернулась к Ремену. – Мне кажется, с ним все в порядке. А как его рука? – Она взяла мою руку, осмотрела на уложенный в лубок большой палец и сказала: – Чтобы это как следует зажило, потребуется несколько недель. Ты ведь учишься в школе, да? Так вот: ни в коем случае ничего этой рукой пока не делай, и писать некоторое время тоже будет нельзя. Впрочем, Эверра сам найдет, чем тебя занять. Ну что ж, беги.

Я неуклюже поклонился ей, сказал старому Ремену «спасибо» и вышел. Потом бегом бросился на кухню, отыскал там Сэлло; мы радостно обнялись, и она принялась расспрашивать меня, как я себя чувствую, а я рассказал ей, что наша Мать, оказывается, помнит мое имя, знает, кто я такой и что я учусь в школе!

Я, правда, не стал упоминать, что Мать Фалимер назвала меня «мужественным мальчиком». Это было бы чересчур: о таких вещах никому не рассказывают!

Но, когда я попытался поесть, куски пищи почему-то не глотались, а застревали в горле; и в висках снова затикало, а сама голова словно вдруг распухла, так что Сэл пришлось отвести меня в спальню и уложить в постель. Весь остаток того дня и большую часть следующего я проспал. А когда проснулся, то почувствовал себя совершенно здоровым и страшно голодным. И вообще все было бы хорошо, если бы не мой вид, по поводу которого Сотур сказала, что я похож на убитого воина, которого бросили на поле боя воронам на съедение.

Меня не было в классе всего два дня, но приветствовали меня так, словно я отсутствовал несколько месяцев. Самое интересное, что мне и самому так показалось. Учитель осторожно взял мою искалеченную руку, положил ее на ладонь и погладил своими длинными пальцами.

– Когда это заживет, Гэвир, мы с тобой будем учиться писать красиво и аккуратно, – сказал он, – чтобы больше никаких каракулей в нашей общей тетради не было. Согласен? – Эверра улыбался, и почему-то слышать все это от него было мне чрезвычайно приятно. В этих словах чувствовались забота и любовь, выраженные столь же деликатно, как и ласковое прикосновение его пальцев.

Я чувствовал, что Хоуби не сводит с нас глаз, да и Торм тоже. Я резко повернулся к ним и поклонился Торму, но он отвернулся. А я сказал:

– Привет, Хоуби.

Вид у Хоуби был довольно тухлый. По-моему, он просто испугался, увидев мои бесчисленные шишки, ссадины и синяки, ставшие теперь лиловыми и зеленоватыми. Но он наверняка знал, что я так никому ничего и не сказал. И все это знали. Точно так же, как все отлично знали, кто именно на меня напал. Я уже говорил, что наша жизнь была полна умолчаний, но тайн в ней почти не было.

Впрочем, раз я никого не обвинял, то никому до случившегося и дела не было; в первую очередь нашим хозяевам.

Итак, Торм с сердитым видом от меня отвернулся, зато Явен и Астано смотрели ласково и дружелюбно, ну а Сотур и вовсе явно жалела, что ляпнула, не подумав, насчет моего сходства с трупом, брошенным на съедение воронам, ибо, едва оставшись со мной наедине, торжественно заявила:

– Ты, Гэвир, настоящий герой! – И мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Тогда я еще не понимал, насколько серьезна вся эта история, куда серьезнее той незначительной, как мне казалось, роли, которую мне довелось в ней сыграть.