Неужели зверек этого не понимал? И почему его самого это так беспокоит? Не потому ли, что напоминает о тщете человеческих усилий? Чем больше он об этом думал, тем больше склонялся к мысли, что у животного были эмоции, индивидуальность, даже идеи, а не только слепые, неодолимые инстинкты, побудившие к действиям, лишенным всякого смысла.

Или была в этих действиях какая-то скрытая логика, которую он по скудости воображения не мог уловить? Может быть, бобр вовсе не стремился поднять уровень воды, а преследовал какую-то другую цель? Но какую? Какая еще может быть цель?

А может быть, это была просто мышечная радость, удовольствие от того, что он молод и легко справляется с делом, которому его научили миллионы лет опыта? Бобры, известно, общительные животные. Он заткнул трубу и, возможно, захотел вернуться к жене, спящей в хатке, и сообщить, что устроил подъем воды. Она могла выразить признательность. Ей всегда этого хотелось — для большей безопасности. И ей, так же, как ему, в голову не пришло, что пруд и так достаточно глубок. Важна была сама по себе идея. Возможно, любви. Животные любят. Может быть, он из любви заткнул трубу. В конце концов, подлинная любовь не имеет иной цели, кроме себя самой.

Или же все было гораздо проще: проснулся однажды утром, поплыл, наслаждаясь чистой водой, потом услышал журчание в трубе, подплыл, и его охватило желание завладеть этим звуком, потому что больше всего на свете обожал воду и хотел как-то слиться с ней, пусть только завладев ее журчанием?

А дальше — непредвиденная смерть. Он не верил в свою смерть. Выстрелы в воду не прогнали его, а только заставили нырнуть, и через две минуты он выплыл. Он был молодой и ощущал себя бессмертным.

Устав от бесплодных размышлений над загадкой, человек все стоял у воды. Успокоенный тем, что лес его останется цел, а вода не будет отравлена бобровым пометом, он не сожалел об убийстве, хотя гибель этих сложно устроенных и в чем-то красивых зверей его опечалила. Было бы легче на душе, если бы он мог увидеть ясную цель в затыкании трубы. Но ничего такого, казалось, сейчас и быть не могло — если только бобры не унесли свой секрет с собой, а думать об этом было горько. Он представил себе, насколько бы приятнее все обстояло, если бы тут еще не было пруда, а только прежний узкий, извилистый ручей, и зверь мудро перегородил бы его запрудой, чтобы в новом водоеме построить свой домик. Тогда в практичности предприятия высветился бы очевидный смысл, и за неизбежным уничтожением деревьев можно было бы наблюдать с более или менее спокойной душой, и, если бы даже пришлось их убить, скорбь была бы гораздо прозрачнее. Не было ли бы тогда во всем этом ощущения чего-то законченного, вполне понятного — такого, что проще забыть?

Перевод Виктора Голышева.