В темноте спальни мучительная ностальгия охватывала Пьеро Ристори и сжимала сердце. От целой жизни ему остались лишь ненужные разрозненные воспоминания. Ощущения, запахи и желание вернуться назад.

Какая фантастическая была у него жизнь. По крайней мере, до ухода на пенсию.

С того момента все поменялось. Он стал стариком, и его уделом было чистилище на земле. Временами он сокрушался о том, что не выжил из ума (как большая часть его друзей), – тогда бы он не сознавал безнадежности ситуации. Увы, он с горечью отмечал, что и характер у него поменялся. Теперь он бесился от любой мелочи, не выносил молодых с их шумной суетой, тех, кто останется жить, когда он станет пищей для червей. В нем собрались все пороки старости – и ни одной добродетели.

Единственный момент в течение дня, который приносил ему радость, бывал ранним утром, когда сквозь ставни начинал просачиваться свет и принимались петь птицы. Тогда он с чувством облегчения вскакивал с постели и выходил из склепа, оставляя в одиночестве бесчувственное тело жены. Одевшись, он выводил на прогулку Макса, маленького джек-рассел-терьера. Город лежал в спокойном безмолвии. Пьеро Ристори покупал на рынке молоко и свежий хлеб, затем шел за газетами. Потом садился на скамейку в парке Неморензе (раньше – на вилле Ада, он все никак не мог поверить, что город ее продал) и листал газеты, выпуская Макса немного побегать.

В тот день он дошел до газетного киоска на виа Салариа с опозданием на десять минут относительно обычного графика. Накануне вечером он принял снотворное, чтобы не слушать шум шабаша, устроенного Сальваторе Кьятти. Весь день по милости этого мафиози жизнь квартала была парализована.

Пьеро Ристори купил “Мессаджеро”, “Гадзетта делло спорт” и “Сеттимана энигмистика”. Эудженио, владелец киоска, заканчивал распаковывать пачки свежепривезенных газет.

– Доброе утро, доктор. Вы слышали вчера стычки между полицией и манифестантами?

Макс, по неведомо каким причинам, обожал делать свои дела перед киоском. Пьеро Ристори потянул проводок, но пес уже был в процессе.

– Слышал. Еще бы не слышал. Всех их стрелять надо.

Эудженио распрямил ноющую спину.

– Пишут, что там были Пако Хименес де ла Фронтера, Миша Серов и “джаллоросси” в полном составе.

Старик вытащил из кармана полиэтиленовый пакет, чтобы собрать дерьмо Макса.

– Какая разница. Спорт, знаешь ли, меня больше не интересует.

Эудженио хотел возразить, спросив, почему тогда он каждый день покупает спортивную газету, но ему не хотелось препираться со старым ворчуном. Как жаль. Замечательный спортивный журналист, славный человек, но с тех пор как ушел на пенсию, стал брюзгой и мизантропом.

“Когда я уйду на пенсию, со мной такого не произойдет, – сказал себе продавец газет. – Я наконец смогу уехать с удочкой на озеро Больсена. Надо потерпеть еще двадцать два года”.

Пьеро Ристори кинул взгляд на первую страницу “Гадзетты”. Писали о миллионном контракте с французским футболистом.

– Вот видишь? Теперь это всего лишь вопрос денег. Настоящий спорт…

Он хотел закончить фразу, сказав то, что каждый день твердил жене. Настоящий спорт, спорт былых Олимпиад, мертв.

Но внезапный грохот прервал его речь. Он обернулся в сторону виа Салариа, но ничего не увидел. Шум, однако, не стихал.

Он прижал руку ко лбу… Этот звук что-то ему напоминал. Гул, стоявший в ушах, когда идешь по плотине Ридраколи в Эмилии-Романье, где они каждое лето отдыхали с детьми. Этот звук, походивший на шум турбины самолета, ни с чем нельзя было спутать.

Старый журналист, с дерьмом Макса в одной руке и газетами под мышкой, щуря глаза за стеклами очков, продолжал озираться.

Эудженио тоже озадаченно смотрел по сторонам и хмурил брови. Макс же как будто обезумел, срывался с поводка и скулил, словно завидев кошку.

– Тише… Господи Иис…

Его снова прервал шум. На сей раз он больше походил на пронзительный свист.

Эудженио смотрел вверх. Пьеро Ристори тоже поднял глаза и в ясном небе над зданиями, прямо над дорогой, увидел черный вращающийся диск. Пока он сообразил, что это крышка канализационного люка, диск со свистом полетел вниз и вклинился в крышу “пассата-вариант”. Стекла треснули, колеса сплющились, и ошалело загудела сигнализация.

Краем глаза старый журналист увидел, что из-под тротуара напротив поднимается, как кобра, столб белой пены. Струя воды поднималась выше ограды виллы Ада.

Потом ему показалось, что люк извергнул нечто черное.

– Что за чертовщ…?! – воскликнул Эудженио.

В десятке метров над их головами размахивал руками и ногами человек. Мгновение спустя он полетел вниз, как ныряльщик, прыгнувший со скалы, и рухнул на асфальт.

Пьеро Ристори закрыл глаза. Когда мгновение спустя он их снова открыл, то увидел, что человек стоит на осевой линии виа Салариа. Ноги у него дрожали, но сам он чудесным образом был цел и невредим.