— К чему вам это беспокойство? — выговариваю я.

— Я — твой адвокат, не так ли? Разве не обязан адвокат знать, что происходит с его клиентами?

— Верно. Но вам надо позаботиться о своем здоровье. Это — самое главное.

За два последних года он сильно постарел, одежда его вытерлась, нижняя губа его, припухшая и синеватая, посинела еще больше, и сигарета приклеена к ней постоянно.

В тот холодный день лицо его не выражало ни сердечности, ни мудрости — оно казалось застывшим, словно корочка льда покрыла его. Он все время потирал руки и повторял:

— Холодно на улице…

«Зачем же вы приехали?» — хотела я снова спросить с укором, но вместо этого сказала:

— В вашей конторе есть печка… — О какой конторе ты говоришь? У меня уже давным-давно нет собственной конторы.

— Но ведь вам необходимо помещение для адвокатской конторы, правда? — я и сама не знала, что я говорю.

— Нет у меня никакой нужды в помещении, — произнес он и махнул правой рукой.

Холодный ветер ворвался внутрь, пронесся по караульному помещению.

Я вспомнила, как встретилась с ним в первый раз, посреди разъяренной толпы жандармов, писарей, судейских. Тогда он показался мне ниже всех ростом, худой, смущенный.

— Я твой адвокат, — представился он. — Насколько хватит сил, буду пытаться защитить тебя. Дело сложное, но мы осилим его.

— Чем я могу отплатить вам? — спросила я довольно глупо.

— Ничего не надо.

Теперь стоял передо мной тот же человек, но изможденный до неузнаваемости. Разве что сигарета так и осталась приклееной к посиневшей губе — как и в тот раз, когда я увидела его впервые.

— Где вы живете?

— У меня в городе есть комната. Родители мои живут в деревне. Я иногда навещаю их. Они мною недовольны.

— Почему же ваши родители недовольны?

— В свое время они хотели, чтобы я женился, — ответил он и смущенно улыбнулся.

— С этим вы еще не опоздали.

— Родители возлагали на меня большие надежды. Я единственный сын. Всю свою жизнь они тяжело работали, и все свои сбережения потратили на мою учебу в университете. Я хотел стать художником, но они не согласились на это. Искусство не казалось им стоющим делом. Я изучал то, что считали нужным они.

— Ведь вы — преуспевающий адвокат, — мне захотелось приободрить его.

— Трудно сказать обо мне, что я добился успеха. У меня нет своей адвокатской конторы, я не умею выжимать деньги, но, похоже, я уже не переменюсь.

Какой-то дух вселился в меня, и я сказала:

— Вы замечательно защищали меня. Не жалея сил.

— По-моему, тебя должны были оправдать.

— Я не уверена.

— А я уверен.

Он застегнул свое пальто и собрался уходить. В застегнутом наглухо пальто он казался еще ниже. Мне очень хотелось дать ему на дорогу что-то свое, мне принадлежащее, но у меня ничего не было.

— Не выходите в бурю, — я хотела, чтобы он задержался.

— Я не боюсь. Всего час ходьбы — и я на железнодорожной станции.

— Не стоит рисковать в такую погоду, — я говорила с ним так, как, бывало, разговаривала в прежние времена.

Надзиратель в караульном помещении не торопил нас. В эту холодную пору каждый думает о том, чтобы согреться, — надзиратель пытался согреться, переминаясь с ноги на ногу.

— Не ездите. в деревню. Своих родителей вы не измените, да и они не изменят вас. У каждого своя судьба.

Какую-то минуту он слушал меня с удивлением, затем произнес:

— Всю свою жизнь я только приносил им несчастье. Мне очень хочется поехать к ним, но я не решаюсь. Трудно мне вынести их взгляды. Теперь они уже не упрекают меня, отец даже дает мне немного денег, но ведь неловко брать деньги у старого человека. Ведь всю свою жизнь они так тяжко работали.

— Вы соблюдаете законы религии?

— Ты коснулась больной темы. Трудно им, моим родителям, вынести мысль, что их единственный сын блуждает по миру без веры. Если бы я преуспел в делах, они бы, возможно, простили мне…

В это мгновение я почувствовала какое-то сильное влечение к этому низенькому, растерянному человеку, как когда-то — к Сами.

— Мой дорогой, — хотелось мне сказать ему, — я готова быть твоей служанкой, твоей женой, убирать твою комнату, стирать твои рубашки. Мое тело — не святыня. Я люблю тебя, потому что есть в тебе свет, согревающий мою душу. Трудно мне вынести грубость женщин, среди которых я живу…

— До свидания, — произнес он и поднял руку.

— Когда я вас увижу?

— Через месяц я приду.