Ну да, не красавец. Обыкновенный крупный малый, сдержанный, немногословный, вроде бы воспитанный, но демонстративно независимый. Явился отбыть номер «знакомство с родителями». Предупредил еще вчера:

– Лебезить не буду. Понравлюсь не понравлюсь – мне всё равно.

– Ну, – дипломатично возразила Мила, – это все-таки немножко неправильно. Как это «всё равно»? Мама же...

– Я буду жить с тобой, – сказал принц. – А не с твоей мамой.

Конечно, мама не стала ничего готовить: никаких ужинов, салатов, скатертей – пили чай в гостиной, низкий столик, диваны, как бы европейский вариант, молодежь принесла фрукты и алкоголь, аккуратно шутили; «мой отец умер», сказал жених, и папа невесты кивнул, выказывая вежливую скорбь, но тут же слегка приосанился в смысле «зато я пока с вами». Далее короткий рассказ о не совсем здоровой матери, каковую жених, конечно, привезет для традиционного сватовства, но в целом ее участие в становлении молодой семьи будет стремиться к нулю. Далее миниатюрная лекция о том, где и как будут жить, с прямыми намеками на устойчивое материальное благополучие соискателя руки единственной и ненаглядной дочери. Понятно, что дочь давным-давно всё уже рассказала, предельно подробно, но обычай требовал услышать то же самое из уст будущего зятя, и будущий зять в двенадцати коротких фразах изложил заранее известные факты: своя фирма, не бедствую, наследую солидную жилплощадь, спортсмен, пью мало, курить бросил, женюсь в любой момент, хочу детей и составлю счастие вашей дочери, не особо напрягаясь.

Мама кивала, придвигала корзинку с печеньем, часто переводила взгляд с дочери на жениха и обратно – видимо, ее смущала разница в габаритах. Решив работать «чисто под принца», Борис надел белый пиджак и смотрелся очень мощно, тогда как Мила, в обтягивающих джинсиках, на его фоне выглядела старшеклассницей. Маленькая собачка – до старости щенок, что-то такое.

Гости быстро откланялись, папа был заметно разочарован – наверное, ему мечтался немного другой зять, свой в доску парень, любитель разговоров о политике, ценах, футболе и исламском терроризме, а тут появляется мускулистый молчун, вдобавок – человек без сигарет, это совершенно вышибает почву из-под ног, с таким не сбежишь на балкон под девизом «Пойдем покурим».

А какой зять мечтался маме – дочь знала досконально.

Ей хотелось юношу в очках, гуманитария, не склонного к резким движениям. Или, ладно, не в очках, и даже не гуманитария, главное – никаких резких движений. Бизнесмена не надо, упаси бог, с ними страшно. Бизнесмены рискуют, пьют, прогорают, бандиты отбирают у них квартиры, судебные приставы отбирают у них телевизоры. Огромные мышцы тоже не нужны – это как-то слишком, это не стильно, такие мышцы накачиваются посредством резких движений.

Мама не терпела резких движений.

Были времена – Мила не уважала свою мать. Считала неудачницей. Когда тебе шестнадцать лет, ярлыки вешаются легко. Отца тоже не уважала, но отец был ни при чем: выбирает всегда женщина, окончательное решение – за ней, отец не виноват в том, что он слишком добрый, мягкий и не способен к маневру; виновата мама, зачем она выбрала себе мужчину, начисто лишенного амбиций? Когда тебе шестнадцать, когда вокруг погромыхивает девяносто шестой год и по улицам в черных машинах несутся многие крепкие, злые и амбициозные дядечки, ты поневоле сравниваешь их со своим отцом, тихим человеком из науки, и если это сравнение не в пользу отца, кого ты винишь? Свою мать. Почему не выбрала крепкого и злого?

Ладно, сердцу не прикажешь, но сама-то? Всю жизнь в бухгалтерии, а главному не научилась. Была бы посмелее, похитрее, мыслила бы шире – сейчас сидела бы в банке или в нефтяной конторе. Получала бы оклад нехилый. Не за трудолюбие, конечно, – за то, что подписывает платежки в адрес багамских офшоров. В девяностые годы бухгалтеры делали бешеные карьеры. Самое смешное, что мама даже не поняла, что это за странные «ревущие девяностые» пронеслись мимо ее темного кабинетика в районном отделении Фонда обязательного медицинского страхования. Она их не заметила, и все события – включая приватизацию, финансовые пирамиды, семибанкирщину, коробку из-под ксерокса и прочие легендарные страсти – видела только по телевизору. «О боже, – думала девочка Лю, оглушенная монологами шефа, большого любителя ностальгии по временам бешеных денег, – в девяносто первом году матери было только тридцать семь, а отцу – тридцать девять, почему они – крепкие, сильные и умные люди – не бросились в гущу событий? Почему не подсуетились?»

Теперь дочери было почти двадцать девять лет, она поумнела и поняла, что мама добилась своего. Маму вынесло к тихому берегу. Мама пересидела всех. Не делая резких движений, она считала государственные деньги при Михаиле Сергеевиче, при Борисе Николаевиче, при Владимире Владимировиче и при Дмитрии Анатольевиче. Как там сказано: «Кто понял жизнь, тот не спешит»? Теперь они с папой и машину в кредит купили, и ремонт сделали, и в Прагу прокатились, и телефон у мамы теперь не сильно дешевле, чем у дочери, и у косметолога ежемесячно оставляется приличная сумма, и отряд итальянских сапог в шкафу выстроен, и муж, что характерно, уцелел, всегда рядом, в бизнес не полез, под утюгом бандитским не лежал, на допросы не ходил, паленой водкой не травился, к молодой любовнице не сбежал и сейчас чувствовал себя прекрасно.

Ехали обратно – Борис вдруг стал угрюм и несколько раз проехал на красный, что означало у него жестокую меланхолию. Современные мужчины давно привыкли разгонять тоску-печаль посредством поругания правил дорожного движения. Или даже Уголовного кодекса. Очень удобно. Нет настроения – пошел нарушил какой-нибудь закон, вроде полегчало.

Мила же была чрезвычайно довольна смотринами – все-таки большое дело, показать жениха родителям – и хотела расслабиться, и даже была не прочь заскочить в какой-нибудь приятный ресторанчик, отметить удачный визит, и когда стало ясно, что принц не в духе, она забеспокоилась. Нельзя, чтобы ей было хорошо, а Борису – плохо. Пусть лучше обоим будет плохо. Она женщина, ей и отвечать за эмоции, за душевный микроклимат. А что еще есть у нас, кроме нашего маленького, на двоих, мира и его климата?

– Останови, – попросила она. – Вот здесь.

– Зачем?

– Просто останови, и всё.

Борис оторвал взгляд от дороги, посмотрел на нее – вдруг, словно в умном мультфильме, она увидела, как он усилием воли выпрямляет губы, расслабляет лицо, изображает почти искреннюю улыбку. Просьбу, однако, не выполнил, не стал тормозить даже.

– Ты... ну, как бы... извини. Я дурак, я что-то... ну, нервы сыграли... бывает.

– Не молчи, – попросила она. – Я же всё вижу. Тебе не понравились мои родители?