Потом вышли из заведения, следом служка нес букеты, Борис открыл дверь своей машины, Мила решила возразить и тут же отругала себя (после всего, что произошло, нельзя возражать, а можно только идти за ним, с ним, к нему и делать то, что он скажет), и поехали, в облаке розового запаха, пока не приехали, и беззаботно оставили цветы на заднем сиденье, и набросились друг на друга уже в лифте; в квартире стоял чужой запах, но ей понравилось, только номер на входной двери был не слишком приятный, пятьдесят пять, а пятерки всегда казались ей легкомысленными; две комнаты, мебель только самая нужная, в прихожей – огромное зеркало, немедля отразившее ее, хрупкую и покорную, и его, нетерпеливого, полетели в разные стороны срываемые одежды, выступило знакомое тело, каменные бугры и жилы, знакомые руки протянулись и взяли ее, знакомая грудь раздулась, знакомый язык заиграл, и девочка Лю прыгнула, обнимая его, как он любил, ногами, и потом он ходил, держа ее на весу, она вскрикивала и трепетала, а он, совмещая приятное с полезным, делал паузы и показывал ей их новую пещеру; было весело и жарко. Сила его мышц всегда казалась Миле сказочной, ее пятьдесят пять килограммов он мог бы удерживать одной рукой. Посмотрели, правда, только одну комнату и коридор, потом принц сознался, что больше не может сдерживать себя, зарычал и задрожал, она помогла ему, он опустил ее на диван, перевели дух – и вместе отправились в душ.

Потом завернул ее в халат, отнес в спальню, принес кофе. Стоял – голый, огромный, – ловил ее взгляд, сопел. Глухим голосом объявил:

– Больше я тебя никуда не отпущу.

– Я уже поняла, – сказала Мила. – Я и сама не хочу уходить. Но сейчас надо идти. Во-первых, маму поздравить, во-вторых, Монахову, в-третьих – мои вещи...

– Вместе съездим. Я тоже поздравлю твою маму.

– Тогда довези меня до ресторана, я заберу машину, и разделимся. Я поеду к Монаховой – а ты к маме.

Принц кивнул.

Простыни и наволочки пахли магазином. «Чудак, – подумала она. – Не знает, что новое белье тоже нужно стирать». Поразмышляла и уточнила:

– Но лучше ты к маме не езди. Поздравишь завтра. Когда приедешь за мной и вещами.

– Почему не сегодня?

– Потому что сегодня я не успею собраться.

– Как всё сложно.

– Ничего сложного. Ты просто отвык от меня.

Он помолчал и спросил:

– А ты?

– И я тоже. Немножко.

Они бодро промчались по пустой праздничной Москве, Мила пересела в свою остывшую букашку, помахала рукой, Борис посигналил и укатил, а ей стало неловко, почти стыдно. Вдруг поняла, что ощущает себя взрослой теткой, трахнувшей мальчика. После двух месяцев разлуки влюбленные воссоединились – и невеста обнаружила, что сильно повзрослела. А жених остался, как был. Или еще хуже: два года жили вместе – и не взрослели, законсервировали друг друга, создали микромир, один на двоих, а потом расстались, и за два месяца она резко состарилась. Наверстала годы. А возлюбленный – нет; не повзрослел, не состарился. Не наверстал. Теперь она глядела на него новыми взрослыми глазами, умилялась и даже посмеивалась про себя: большой, добрый, обаятельный, романтичный, любящий, искренний. Самый лучший. Идеальный. Прекрасный. И абсолютно наивный. Всё ему важно, как половчее вырулить на Третье кольцо. О боже, разве это тема для разговора? До сих пор как-то выруливала и дальше будет выруливать. К черту Третье кольцо. И Садовое, и Бульварное. Принц задержался в развитии, ему давно пора становиться королем, а он не желает об этом думать. До сих пор ему было хорошо, и он решил, что дальше будет точно так же. Ему всегда было хорошо. Делал что хотел. Обстоятельства позволяли. Мама не возражала. Надоело учиться – бросил учебу. Захотел «свой бизнес» – на деньги, сынок, делай «свой бизнес». Занимайся тем, что тебе интересно. Проблема куска хлеба не стоит. По сторонам не смотри, у тебя своя жизнь. С плохими не водись, водись с хорошими.

А королем быть не хочет, это трудно, это пугает его до такой степени, что приходится звать доктора с таблеточкой.

Приятный, хороший, сильный. Славный. Замечательный.

Небитый, не обжегшийся, не знающий вкуса поражения.

Она бы всё отдала, чтоб он и дальше не знал этого проклятого вкуса, не обжигался, не проигрывал, – только так не бывает.

В квартире родителей пахло жареной курицей.

– Эй, – воскликнула дочь, входя в комнату. – Предки! Что же вы дома сидите в такой день?

– А что за день? – осведомился папа, отрываясь от просмотра любимого им телеканала «Звезда».

– Восьмое марта, – сказала Мила. – Сходили бы хоть в кино, что ли...

– Еще чего, – сказала мама, с некоторым усилием вставая из кресла. – Ужинать будешь?

– Сиди, – велел папа маме. – Сама разберется. Не маленькая.

– Маленькая, – возразила мама, двигаясь в сторону кухни. – Лучше приходи к нам, посидим втроем.

«Им хорошо, – подумала Мила. – Мирные люди. Не мещане, нет. Просто мирные честные люди, каких много; и слава богу, что много. А был бы отец амбициозный и злой – ринулся бы в коммерцию, сделал бы деньги – да и нашел бы себе другую. Юную, вертлявую. Бодрую. Нервничал бы и бузил. Пьянствовал, как все делопуты. Покупал бы пошлые тачки с откидным верхом. Нет, это не мама у меня – неудачница. Это дочь у мамы – неудачница! Мне тридцать; ни дома, ни детей, в голове туман, что будет через месяц – знать не знаю. А у нее – тепло, тихо, ни пылинки. Курицей пахнет. Три телевизора, личный супруг в чистой рубахе, всё простроено, отпуск – сорок пять дней, посудомоечная машина, а родилась еще при Сталине, в полуподвале с печным отоплением. О боже, какая я дура. Реальная солнечная овца».

– Я есть не буду, – сказала она маме. – Кофе выпью. И какого-нибудь ликеру рюмочку. Если есть.

– Есть. Садись, дочь. Твоя мать нальет тебе ликеру.

За окном пустили фейерверк.

– В самом деле, – сказала Мила. – Вы сходили бы... куда-нибудь. Развеялись.

Мама села напротив, одновременно как бы из воздуха сотворив бутылку, рюмки, салфетки, вазу с конфетами.

– Еще сходим. Какие наши годы.

Конфеты, шоколад и сладкое вино в доме не переводились, мама уже четыре года была начальником отдела, госпожа Богданова, это вам не шутка; а в кабинет начальника без шоколада входит только уборщица.

– Женский день, – напомнила дочь. – А у тебя отец телевизор смотрит.

– А что он должен делать?

– О любви говорить.

Наверное, Мила выглядела неприлично довольной, мама посмотрела, философски усмехнулась и сказала:

– Эх ты. Глупында. Какой еще женский день? О любви поговорить в любой день можно. Нам с твоим отцом не нужны особенные дни, чтобы... – мама улыбнулась. – Мы всегда очень любили друг друга. И тебя родили в любви великой.

Маленький брелочек лежал в сумке, сумка – в коридоре, но дочь ощущала ток, исходящий от драгоценной безделушки, за семь шагов – и наслаждалась.