А оно смотрело, как настоящий человек: печально и приязненно. Глухо простонало, что не наелось. «Еще наешься», – пообещала она, удивляясь собственному голосу: сказала тихо, доверительно, и губы сами собой раздвинулись в многообещающей улыбке. Нельзя его злить; нельзя, чтобы оно что-то заподозрило.

Оно испугалось. «А вдруг ты больше не придешь?» Чуть ли не слеза блеснула в белом глазу.

«Приду, – твердо ответила она и сыграла блудливый вздох. – Можешь не сомневаться».

Оно облизало губы.

«Ты не придешь... Такие, как ты, приходят к таким, как я, только один раз, из любопытства...»

«Я пришла не из любопытства, – сказала она. – По другой причине. Ты не поймешь».

И ушла в ванную, и заперлась.

В ванной надо запираться. Однажды девочка Лю оказалась в гостях у знакомого мальчика и по юной глупости уступила его домогательствам, после чего ушла в ванную, приводить себя в порядок, а знакомый мальчик вдруг решил, что ему дали мало и плохо, выпил полбутылки водки и влез к ней под душ, с намерением продолжить, а она продолжать не хотела; всё закончилось едва не дракой, совместным падением и ссадинами.

Ванная комната, разумеется, была стерильна, и на особой полке стояли тут банки и флаконы с разнообразными моющими средствами, везде были салфетки и полотенца, и влажные, и бумажные, и махровые, и черт знает какие, и в нижнем ящике шкафа обнаружились десятки новых упаковок с резиновыми перчатками. «Трупы он здесь расчленяет, что ли? – подумала она почти равнодушно. – И, между прочим, я так и не увидела его коллекцию ушей».

Трахаться он умеет, да. Значит, всё остальное тоже умеет. И подарки ментам носить, и конфискованное золото из сейфа у следователя вытаскивать. И уши отрезать. И Бориса он сожрет без усилий. Ее Бориса. Ее принца на белом коне. И коня заберет, и всё остальное. И ничего ему Борис не сможет противопоставить, силы неравны. Человек людоеду не противник. Сейчас, вон, школьницы с ума сходят по книжкам про вампиров, и фильмы уже сняли в Голливуде, про то, как юные сексуальные вампиры малолеток в себя влюбляют, и везде, в каждом фильме и в каждой книге особо подчеркивается, что люди для вампиров – пища. Это неспроста. Так род человеческий расписывается в своей слабости и предчувствует появление нового сверхсущества.

Но это будет не припудренный смазливый мальчик с клыками. Это будет упырь со скучной внешностью. Тусклый, никакой. Средних лет, среднего роста, отвернешься – сразу забудешь. Одень его в дорогой костюм – будет выглядеть солидно. Наряди в обноски – покажется ничтожеством.

Это будет существо, равнодушное к деньгам. И к машинам, и к жизни красивой. Никакой роскоши, она оставлена людям. Пусть люди слабеют в драке за золото, за кожаные кресла, за офисы со стеклянными стенами. Людоед не привлекает к себе внимания, он берет главное, то, чего нельзя купить за деньги. Естество человека. То, что душу с телом скрепляет. Он выедает соединительную ткань, и человек рассыпается на составные части – душа направо, тело налево, деньги и прочее говно сыпятся в грязь. И ключи от лондонских квартир, и брелоки от «бентли», и карточки кредитные, и айфоны, и айподы, и айпэды – остается только жалкое «ай... ай... ай...» и ничего больше.

В кимоно Мудвин выглядел очень мужественно и смешно. Мила удержалась от улыбки, а Монахова, девушка непосредственная, не выдержала и рассмеялась. – Хорошо выглядишь, – сказала Мила. – Только пояс очень грязный.

Мудвин не ответил. Судя по выражению лица, он был не слишком рад гостям.

За его спиной носились по залу два десятка детишек. Топот, визг, вопли; прохладный воздух дрожал от восторга.

– Мы не будем мешать, – извиняющимся тоном сказала Монахова. – Мы просто посидим и поглядим. Интересно же.

И она состроила гримаску, с понтом обворожительную, хотя дамы, склонные к авантюрам, редко бывают по-настоящему обворожительны, Мила давно это заметила.

Мудвин вежливо кивнул, заложил большие пальцы за пояс и вопросительно посмотрел на Милу.

– Я ни при чем, – Мила показала на подругу. – Это всё она. Хочу, говорит, посмотреть.

– На что?

– На тебя. Чем ты занимаешься.

Мудвин вздохнул и сказал:

– Пошли.

Провел их в тесную комнату с окном, смотревшим в зал. В комнате сильно пахло кожей и потными тряпками, со стен свисали гроздья перчаток, шлемы, панцири и прочие мордобойные приспособления.

– Сидите здесь и смотрите. Стекло зеркальное, с той стороны вас не видно.

– Прикольно, – развязно похвалила Монахова. – Я знаю, зачем тебе зеркальное стекло. Когда девки аэробикой занимаются, ты подсматриваешь. Угадала?

– Хорошая идея, – вежливо оценил Мудвин и слегка поклонился. – Надо будет попробовать. Но в этом зале девки аэробикой не занимаются. Только единоборства. В общем, устраивайтесь, вон там на полке – чайник и стаканы, и даже портвейна бутылка есть. А я пошел.

– Ага, – сказала Монахова, – портвейн! Я так и знала! Все спортсмены на самом деле – пьяницы.

– Не все, – возразил Мудвин. – Но я люблю. После тренировки полстаканчика можно.

Он кивнул гостьям и вышел.

– Слушай – протянула Монахова и дернула Милу за рукав. – Какой он приятный, сил нет.

Мудвин громогласно призвал воспитанников построиться, и броуновское движение понемногу прекратилось. Сэнсэй велел всем сесть на пол – дети немедленно исполнили; только один мальчик, самый маленький, остался стоять, заявив, что мама не разрешает ему садиться на пол, потому что грязно.