Шрифт:
Наверху опять что-то разбили, но она не обратила внимания, потому что упырь захрипел и наподдал тазом, сбив ее с ритма, и она поняла, что ничего не получится, переоценила силы, не смогла, что-то сделала не так, в досаде и ярости размахнулась и ударила его по лицу, выругалась, почти вскочила, но оказалось, что нет, всё получилось, упырь уже выл и содрогался; пришлось схватить его рукой и помочь; а что, даже упырям и людоедам иногда приходится помогать; и когда он изверг первую порцию семени, девочка Лю, крепко сжав одной рукой его член, дотянулась другой до прикроватного столика, схватила пепельницу – в ней было не меньше двух килограммов, – отпустила член, обеими руками подняла бронзовое чудовище и обрушила на голову людоеда.
Он заорал, но этажом выше тоже орали. Из рассеченного лба быстро побежала кровь. Девочка Лю опять подняла свое оружие и опустила, собрав все силы. Голова оказалась неожиданно крепкая, звук удара – дикий, отвратительный, но главное – упырь оставался в сознании, кричал, пытался отползти и шарил вокруг себя руками.
Третий удар. И четвертый.
Четверка всегда была ее любимое число. Она и в школе, как правило, получала только четверки. Аттестат – выставка четверок, кроме высших баллов по алгебре и геометрии.
До трех считают только дураки. Умные люди знают: на раз-два-три ничего не происходит. Нужно добавить еще один раз.
А вот китайцы не любят четверку, по-китайски «четыре» звучит как «смерть».
Он не выключился, продолжал стонать, оскаленный, залитый кровью, шипел «с-с-с-у-у-у-к-а-а-а...» – но почти не шевелился, и она рванулась к сумке, достала наручники, схватила людоеда за скользкую руку, потащила, он оказался очень, очень тяжелый, пришлось упираться изо всех сил – хорошо, что не более метра пространства отделяло кровать от окна, от трубы отопления под толстой деревянной пластиной подоконника.
Приковала одну руку, вернулась к сумке, вытащила вторые браслеты, сомкнула железо на запястье, но упырь уже пришел в себя.
Захрипел угрозы, оскалился, подтянул под себя ноги, и она вцепилась зубами в его пальцы.
Пока тянулась к трубе – он дважды попытался ударить ее головой. Двойка – цифра быстрая и сильная, но удары не получились, спустя мгновение зубчатый замок издал серию быстрых щелчков; она отпрянула.
– Тварь... – простонал упырь. – Зачем, тупая ты тварь... Зачем?
Она снова взяла пепельницу. Подшагнула. Подняла над головой.
– Я буду бить тебя, пока твоя башка не лопнет.
– Стой... Не... – он разлепил затекший кровью глаз. – Не надо.
– Это тебе за Бориса, – сказала она и ударила.
Упырь завыл.
– А это за Мудвина, – и опять ударила.
Упырь замолчал.
Мужчина беззащитен, когда извергает семя. Он ничего вокруг себя не видит и не слышит. Женщина тоже беззащитна в момент выброса животного электричества – но она и в другие моменты беззащитна; она всегда беззащитна. А самец – настороже, к самцу просто так не подойти, и если хочешь достать его – приходится хитрить, подкрадываться, брать его за яйца, ждать, когда он задрожит и застонет, извергаясь.
И тогда у тебя будет ровно четыре секунды, чтобы разбить ему голову чем-нибудь тяжелым.
Она опять потянулась к сумке, достала баллончик с газом. Отшвырнула опоганенные кровью и семенем простыни, села на постель.
Пнула ногой, упырь засопел, поднял голову. Простонал:
– Послушай... Иди в ванную, возьми там... Перекись... Промой мне...
– Обойдешься.
– Зачем ты...
– Сам знаешь. А теперь говори, как ты Мудвина убил.
– Какого Мудвина...
– Олега Брянцева! Зачем ты его убил?
– Зачем мне Олег Брянцев... Кто такой Олег Брянцев?
– Ты знаешь! Он был ни при чем, понял?! А ты его убил. А Борис? Ты решил доить его, как корову?! Ты думал, что я тебе буду помогать?! Ты думал, что я позволю тебе погубить его? Человека, которого я люблю?
– Отстегни меня.
Мила вытянула руку с баллончиком.
– Заткнись. Ты – животное.
– Мы все животные.
– Не все! – крикнула Мила. – Не все!! Понял, нет? Олег Брянцев не был животным! А ты его убил!
– Да пошла ты... – завыл упырь, но она нажала на кнопку, и перцовый газ ударил прямо в багровую морду.
– Что? Больно? Борису тоже было больно. И Мудвину. Ты зря с нами связался. Я тебя сама сожру. Прямо здесь. Про тебя никто не вспомнит. По тебе никто не заплачет.
– Дура... Дура...
– Не приближайся к нам больше. Никогда. Иначе хуже будет. Понял, нет?
Подождала – ответа не получила. Упырь смотрел одним глазом, второй заплыл, – и вдруг улыбнулся слабой вежливой улыбкой. Словно ничего не было: ни ударов пепельницей, ни прокушенных до кости пальцев, ни перцового газа.