– ...и принять старшего сержанта Бойко в наши ряды почетным членом, – закончил молодой человек и скромно сел в уголок дивана.

– А по нечетным – он и так член! – расхохоталась толстая стерва и от удачной шутки трахнула папашу изо всех сил кулаком по спине. Папаша, соответственно, выпустил, тихо вякнув, воздух и съехал под стол. Однако соседи тут же вытащили его и в утешение налили большой фужер коньяку, который он также без промедления и выпил. Володя же, лежа на полу и делая вид, что он пока в отключке, обдумывал, как бы ему незаметно дотянуться до пистолета, все еще лежавшего на ковре метрах в полутора.

А совещание за столом продолжалось. Теперь слово взял удивительно пузатый человек с наголо бритой головой, в застегнутой доверху тужурке с накладными карманами. Когда он говорил, щеки его плескались по плечам и подбородки ложились на грудь.

– Допустим, товарищи, этот, – тут толстый заглянул в бумажку, – этот старший сержант Бойко В.И. действительно честный советский человек. А мы его приговорим к высшей, товарищи, мере социальной справедливости. Что ж это будет? Докладываю Салону: у нас в стране станет меньше на одного милиционера из... – и он снова заглянул в бумажку – ...из сорока одного миллиона восьмисот двадцати трех тысяч четырехсот тридцати пяти милиционеров, которых у нас, товарищи, будет насчитываться к концу восемнадцатой пятилетки...

– Ну, – перебил толстого худой зеленолицый человек в уродливых очках и черном двубортном пиджаке на узких плечах, – ну это еще бабушка надвое сказала. Знаем мы ваши планы. Уже не один раз вы вводили Салон в заблуждение... Но на этот раз вам с рук не сойдет! Спросим, по всей строгости спросим, товарищ Иванов! Поняли вы меня?

Владимир сквозь ресницы присмотрелся к жирному – неужто ему был подарен никелированный пистолет? Вряд ли... Но толстяк тут же доказал, что именно мог быть подарен.

– А вы мне не грозите! – заорал он и, с усилием перегнувшись через брюхо, грохнул кулаком по зазвеневшему столу. – Вы лучше отвечайте: можем мы пойти на такую потерю в рядах верных защитников порядка? Можем? Хватит увиливать, хватит оппортунизм разводить!!! Можем?! Или нет?!

– Не можем, – сник зеленолицый. – Мы не можем подозревать невинных, высшие меры надо принимать чистыми руками.

– А-а, – взревел толстяк, – вот оно, истинное ваше лицо! Лицо идеалистического прагматика и кровавого гуманиста! А я вам заявляю – можем! и обязаны! Не обеднеем. И лучше мы чистыми руками вырвем худую траву из поля вон, чем запятнаем их всепрощенчеством. Лес рубят, товарищи, щепки летят. Многие из нас рубили и знают. Я ставлю вопрос на голосование...

Владимир, под весь этот крик, уже почти дотянулся до пистолета, оставалось еще сантиметров тридцать. Сейчас он им покажет высшую меру. Точно – из спецбольницы бежали, устраивают тут вечер смеха... Сейчас он им покажет лес. Последним рывком Владимир достал пистолет и упал на него боком, мгновенно сунув «макара» в правый карман брюк. Одновременно он громко застонал, как бы приходя в себя. Собственно, застонал он искренне, поскольку прямо рядом с его глазами в этот момент появились мягкие без каблуков сапоги, и их владелец, вероятно, мог заметить Володин маневр. Владимир открыл глаза и, старательно делая взгляд мутным, посмотрел.

Сапоги уходили вверх, но не поверх, а под брюки, под обычные скромные, темно-серые гражданские брюки, продолжающиеся таким же скромным пиджаком, а не генералиссимусским кителем. Простой костюм, простая белая рубашка с темным галстуком. И никаких усов под мясистым – особенно мясистым при взгляде снизу – носом. И никакой трубки, обычная сигарета, кажется, сухумское «Мальборо» в вольно опущенной, поросшей рыжим волосом руке. И даже вроде бы никакого седого ежика – нормальный пробор. И голос:

– Вот вы, генерал, товарища ударили? Вот и поднимите товарища с пола... Почему он у вас на полу лежит? Человек не должен на полу лежать, человек – это звучит гордо, а наш, советский человек – это самое большое наше богатство. Так я считаю...

И немедленно все бросились и подняли Владимира, и усадили на стул, и отряхнули его рубашку, и фуражку даже надели. Причем больше всех старались трое: тот генерал в галифе, который и уложил, молодой человек в галстучке, и еще один, по-лошадиному длиннолицый, лысый, с сильно перекошенными узкими губами и как бы постоянно улыбающимися за стеклами очков глазами. От этого крепко пахнуло козлом, как в последние годы попахивало от Володиного отца.

– ...Вот теперь другое дело, – сказал Хозяин Салона, улыбнулся и, кажется, даже подмигнул Володе. Сел он на то место во главе стола, которое прежде занимал плосколицый в пенсне. Тот же, в свою очередь, встал позади стула Хозяина, достал из своего портфеля тоненькую пачку бумаг и, перегнувшись аккуратнейше, чтобы не задеть, положил ее перед Хозяином на стол – и застыл. А Володя оказался усаженным с другого торца стола, прямо напротив знаменитых, лукавых и мудрых, глаз. Позади, на диване, едва слышно с кем-то шептался скопцелицый.