Шрифт:
Странный получался разговор. Пустой, ни о чем… Примерно как с первым росским агентом.
Однако если там визирь злился, то тут и следа злобы не было. Нравился ему этот парень, своей наглостью нравился, своим спокойствием. И даже готовностью говорить ни о чем…
Однако пора было брать ситуацию в свои руки.
— Так зачем же вы ко мне все-таки пожаловали? — визирь продолжал говорить по-росски.
— Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. — Парень шагнул в сторону двери. — Просто хотел познакомиться с вами. А вдруг пригодится!
И исчез.
Лишь тихо стукнула закрываемая дверь.
Анвар ибн Аль-Масуд ринулся к ней, но только после того, как в руках его оказался снятый с предохранителя парализатор. Выглянул наружу.
Коридор был пуст. В оба конца.
И, судя по всему, гнаться за исчезнувшим гостем было совершенно бессмысленно. Только ноги попусту сотрешь…
А вернувшись в номер и чуть-чуть подумав, визирь решил, что совершенно бессмысленно и… как это выражаются россы?., и ставить на уши людей Гафура Карагеза-оглы.
Надо просто ждать.
Коли этот парень появился однажды, появится и еще раз.
Глава тринадцатая
Великий князь Владимир пожелал участвовать в аресте Павла Петровича Барятинского вовсе не потому, что ему очень хотелось с ненавистью посмотреть в глаза давнему соратнику, ставшему предателем Отечества.
В конце концов, командующий РОСОГБАК1 и сам не далеко ушел от адмирала. Просто из двух предательств он выбрал более мелкое. И более безопасное. А потому гордиться тут в любом случае было нечем. Просто так распорядилась судьба…
Но сказавший «а» должен сказать и «б».
Когда ВКВ и сопровождавшие его эсбэшники вошли в кабинет адмирала, Барятинский сразу все понял.
— Прежде мы с тобой, Володя, встречались с глазу на глаз, — сказал он, криво усмехнувшись.
— Прежде было прежде, адмирал. — Великий князь повернулся к эсбэшникам: — Оставьте нас ненадолго, господа офицеры!
Господа офицеры секунду помялись, но выполнили приказ.
ВКВ прошел к столу и сел в кресло для посетителей.
— Я должен арестовать тебя, Пахевич. У меня нет иного выхода. Извини, но сам понимаешь…
Барятинский снова криво усмехнулся:
— Понимаю, конечно… Покупаешь себе доверие ублюдка? Сдаешь ему соратника? Может, скажешь, что все случившееся изначально было спланированной провокацией? Что ты с самого начала именно так и задумал?
Великий князь поморщился:
— Не скажу! Изначально у меня была мысль свергнуть Остромира. Но власть, полученная с помощью иноземных штыков, никогда не бывает честно обретенной властью, Пахевич. Я не хочу быть бесчестным правителем Росской империи. Потомки мне этого не простят.
— Потомки, экий пафос, прости господи! — Барятинский судорожно крутнул головой, как будто воротничок кителя внезапно превратился в удавку. — Твоей главной чертой, Володя, всегда была нерешительность. — Адмирал потер лицо обеими руками. — Ты так и не изменился. И нашим, и вашим… Зря я все поставил на тебя!
ВКВ покивал:
— Да, Паша, получается, что зря. Но такова уж вся эта штука, которая называется политикой. Уж извини!
Лицо адмирала побагровело.
— Если вы предаете друзей, великий князь, с кем вы, в конце концов, останетесь?
— Со своей страной, — сказал Владимир. И снова поморщился: уж слишком фальшиво прозвучала эта высокопарная фраза.
Однако больше ему оправдываться не пришлось.
Лицо Барятинского еще больше побагровело, глава выпучились, он схватился правой рукой за грудь. И вдруг повалился вперед, глухо стукнувшись лбом о крышку стола. Да так и замер.
Великий князь на мгновение опешил. Потом поднялся из кресла, приблизился к столу и приложил палец к шее адмирала.
Пульса не прощупывалось.
— Что ж, Пахевич, наверное, так оно и к лучшему, — сказал ВКВ вслух.
К лучшему оно и было, потому что теперь, по крайней мере, ему не требовалось предлагать Павлу Петровичу остаться в кабинете с глазу на глаз со своим личным оружием. Адмиралу же не пришлось собираться с силами для решительного и последнего в своей жизни шага. А вперед ногами выносят из рабочего кабинета одинаково — что после апоплексического удара, что после самоубийства. После удара еще и у церкви меньше проблем, можно похоронить как нормального человека — под гранитный памятник, увенчанный православным крестом, а не за кладбищенской оградой…