— Взрыв, конечно, придется делать на макете, — объяснял Сергей Константинович, обернувшись к Лаврентьеву. — Я вижу полную черную бархатную тьму — и вдруг яркая вспышка, высвечивающая контур здания. Как солнечное затмение: темный шар, окруженный льющимся пламенем и какими-то протуберанцами или как там их… Но вы понимаете?

— Театр был взорван не ночью.

— Не ночью? — удивился режиссер. — А представление?…

— Представления должны были заканчиваться до наступления темноты. В целях предосторожности.

— Это точно?

— Да, — кивнул Лаврентьев.

— Жаль, — огорчился Сергей Константинович. — Согласитесь, ночной взрыв больше впечатляет. Оранжевое пламя, на миг очертившее здание, вырвавшее его из мрака… Причем в полной тишине.

— В тишине?

— Да, конечно. Зачем бутафорский грохот? Полная тишина несколько секунд, оглушающая тишина, а потом крики, может быть, музыка, но сам взрыв в оглушающей тишине.

Лаврентьев знал: над театром не взметнулись оранжевые протуберанцы и не очертило контур яркое пламя. Огонь бушевал внутри, а потом в разбитые окна потянуло черным дымом, и дым окутал серое здание, размывая его очертания в предвечерней туманной мгле. Но грохота и он не запомнил. Может быть, его приглушили толстые стены, а может быть, сказалось нервное напряжение, притупился слух… и заглушило другое — Шумова, как и Константина, больше нет…

Они познакомились, когда Шумов вернулся из гестапо в шинели, накинутой на раненое плечо.

Максим ужинал, рядом с ним сидел высокий парень с таким же упрямым, как у отца, горбоносым лицом, но и непохожий на него, вернее, похожий на прежнего, молодого Максима, еще не приземленного жизнью, и смотревший не хмуро и подозрительно, как смотрел теперь на людей Пряхин-старший, а открыто и смело.

— Сын, — сказал Максим коротко.

— Вижу, — так же коротко ответил Шумов, осторожно расстегивая шинель.

Пряхины молча наблюдали, как он высвобождает забинтованную руку.

— Оса ужалила, — усмехнулся Шумов и присел к столу.

Максим подвинул чугунок с вареной картошкой.

— Что нового? — спросил Шумов спокойно.

— Говорят, бургомистра шлепнули? — отозвался Максим полувопросом.

— Да, убили, — подтвердил Шумов.

— Значит, не брехня?

— Нет, правда.

— Ты-то откуда знаешь?

— Мы вместе в фаэтоне ехали. Он не доехал, а я, как видишь, легким испугом отделался.

— Ну? — искренне удивился Максим.

Константин вилкой крошил картошку.

— По пути нагнал нас немецкий офицер на мотоцикле и пострелял немножко. Бургомистр минут через пятнадцать кончился.

— Дела-а! — протянул Максим. — Немецкий офицер, говоришь? Что он? Тронулся?

— Это был не немец. Он крикнул по-русски: «Смерть оккупантам!» — или что-то в этом смысле.

И Шумов вопросительно взглянул на Константина. Тот опустил глаза.

— Дела! — повторил Максим. — Выходит, ты уже успел за «новый порядок» пострадать?

— Выходит.

— Кость не зацепило?

— Нет.

— Повезло. И ты этого партизана вблизи видел?

— Да, рядом.

— И в лицо рассмотрел?

— Рассмотрел. Очень похож на немца. Рыжий такой.

Константин поправил на лбу влажную прядь темно-русых волос.

Напряженно было за столом. Каждый о своем думал, но больше всех беспокоился Максим. Чуял, что происходит важное, смертельно опасное, в сердце болело за сына. Однако слова Шумова успокаивали немного. «Костя чернявый скорей, не рыжий». Константин думал жестче: «Дурак, не пристрелил эту сволочь. А он темнит, что-то подозревает, факт. Теперь кто кого опередит». Шумов решал: а не ошибается ли он, все-таки слишком быстро промелькнуло перед глазами лицо в парике. «Похоже, что он. Что же это? Новая неудача или везение?»

— Вы работаете, Костя? — спросил он.

— Работаю. А куда денешься? Кусать-то нужно что-нибудь, да и в Германию в два счета угодить можно, если не определишься, — ответил Константин длинно, будто оправдываясь.

— Где же вы определились?

— В театре.

— В театре? Кем?

«Нет, все-таки везение. Кажется, после встречи с этим мальчиком, которому так не по душе гестаповская служба, качели понеслись в другую сторону… В театре! Надо же… Ну, конечно, в театре. Где же еще?» В памяти Шумова вновь возникло лицо стрелявшего в бургомистра человека — полоска на лбу, от которой тянулись гладко зачесанные назад светло-рыжие «немецкие» волосы, полоска от неумело закрепленного парика и выбившаяся прядь. «Это он, и он работает в театре».

Константин уловил в тоне Шумова нечто нарушившее нарочитую монотонность их разговора, но не понял причины.

— Не артистом, конечно. Электриком.

— И служба в театре считается настолько важной, что освобождают от работы в Германии?

— Да, они придают значение культуре, — чуть усмехнулся Константин.

— Это хорошо, — улыбнулся и Шумов. — Я сам завзятый театрал.

«Как-нибудь ты оттуда не вернешься», — подумал Константин.

— Самое время по театрам развлекаться, — заметил Максим.