Вошла мать Иоселе и глазами, полными слез, с нежностью и состраданием взглянула на сына. Мальчик сразу понял, что предстоит разлука, и снова начал себя казнить: все это из-за него… из-за него… Он чувствовал себя таким виноватым, будто сам все это натворил.

Через несколько дней пришел ответ из Вашингтона — ничего не помогло. Иоселе должен был с ближайшим кораблем ехать обратно.

Собрался семейный совет. Все молчали, зная, о чем пойдет речь. Надо было решать вопрос: кто будет сопровождать Иоселе?

Мать должна была остаться с остальными детьми: ведь все уже обосновались здесь.

Хана-Лея плакала:

— Я не пущу ребенка одного, он пропадет! Я не пущу его! Я все брошу как есть и поеду вместе с ним!

Но тут на правах взрослой вмешалась Рохеле:

— На кого ты бросишь детей? Отец ведь должен работать! Нет, оставайся здесь — поеду я! — сказала она, поправляя на голове платок, как если бы речь шла о том, чтобы сбегать к дяде.

Меер молча смотрел на Рохеле, но Хана-Лея так просто сдаваться не хотела:

— Как я пущу вас одних? Ведь ты тоже еще дитя! В такую даль, через океан! Как я могу отпустить вас одних?

— Не беспокойся, мама! Уж я как-нибудь справлюсь, — ответила Рохеле и снова поправила платок, будто уже собираясь в путь.

— Бедное дитя! Бедное мое дитя! — запричитала Хана-Лея, обнимая дочь.

Рохеле поцеловала мать, сама обливаясь слезами. Отец так ничего и не сказал. Он просто стоял, глядя на них и кусая губы.

Когда Иоселе привели в гавань, чтобы посадить на корабль, мальчик ничего не сказал; сердце будто окаменело в груди. Молча принимал поцелуи отца, вытирал теплые слезы матери, которые та роняла на его лицо. Иоселе винил во всем себя. Он уже смирился с мыслью, что ему суждено пропасть, но зачем тащить за собой и Рохеле? Мальчик не смел взглянуть на сестру: Иоселе понимал, что для нее означает оставить все, чтобы вернуться с ним домой.

И все же, когда он взошел на трап, обернулся и посмотрел на родителей, в нем неожиданно проснулся ребенок.

— Мама! — со слезами выкрикнул Иоселе. Что было прямо-таки неприлично для этого восьмилетнего человека.

Над океаном простиралась черная ночь. Она все поглотила и спрятала от людских глаз. Корабль одиноко шел по воде. На нем не было видно ни души, как будто люди положились целиком на милость Божью и предоставили кораблю самому прокладывать себе путь во тьме. Густой туман пропитал все влагой. Корабль словно промок, океана было не видать; он лежал, объятый ночной тьмой, и только слышно было его трудное дыхание. Грозное рычание невидимых волн, набегавших одна на другую, тоже наводило страх. Это предвещало что-то недоброе, — казалось, что там, в воде, плывут за кораблем морские чудовища, вцепляясь друг в друга и неистово рыча.

Однако на палубе первого класса играет музыка. В шикарном зале собралась состоятельная публика, наряженная в бальные платья и фраки. В электрическом свете сверкают жемчуга и бриллианты, прекрасные шелковые кружева шуршат у ног прелестных дам и вспениваются в танце, подобно морским барашкам во время прибоя. Кавалер ведет даму в круг танцующих под звуки элегантного венского вальса, мелодия которого вылетает за борт и замирает в рокоте волн, доносящемся с океана, объятого ночной тьмой…

В пятнадцати метрах от ярко освещенного зала, из которого доносится музыка, в мрачном углу прямоугольного помещения — кто на топчанах, а кто и на полу — собралось небольшое общество. На столе еле теплится огарок свечи. Несколько костяшек домино валяются в беспорядке, тут же стоит пустой стакан, лежат остатки пищи. Кто-то сидит за угловым столиком и пишет письмо — на него никто не обращает внимания. Люди заняты серьезным разговором.

Высокий мужчина, заросший черными волосами, с черными же насупленными бровями, что-то рассказывает, а все внимательно слушают, потому что до этого времени он молчал и никто не знал, кто это, хотя пассажиры перезнакомились в первый же день. Сейчас этот человек рассказывает какие-то удивительные вещи.

Изъездил он чуть ли не весь свет. Африку знает как свои пять пальцев, и куда бы кто ни ехал — мужчина всюду уже побывал. Сейчас он покидает Америку, и не потому, что там не повезло — он везде зарабатывал на жизнь, а потому, что места себе найти не может. «Я ни к чему и ни к кому не привязываюсь!» — говорит он. Приедет куда-нибудь, оглядится, устроится на работу, проживет два-три месяца, ну — полгода и, забрав свой узелок, едет дальше. И так всю жизнь. Еще ребенком ушел из дома. Был бы уже богат, как Ротшильд, если бы сидел на одном месте, но не может, что-то не дает ему покоя. Сейчас едет обратно в Россию, в местечко, откуда он родом. Едет на поминки родителей, хочет повидать могилки отца и матери. Отец явился ему во сне, и он узнал, что тот умер. Не уверен только, пустят ли его обратно в Россию: к воинскому призыву мужчина не явился. Так что он рискует жизнью, но на могиле отца обязательно должен побывать — это не дает ему покоя.

Все его внимательно слушают и не без страха поглядывают на его густые черные брови; в черных глазах будто прячутся капли бескрайнего океана, разлившегося по земле от края до края и бьющего волнами в берега.

— И в Африке бывали? — спрашивает женщина, высунувшись из угла.

— Был! — отвечает твердо путешественник.

— У меня там сын, — говорит женщина. — Не встречали его?

— Наверное, встречал, но кто знает? — отвечает он.

— И в Палестине тоже были? — спрашивает из другого угла старик, который едет из Америки домой — помирать.

— Был! — отвечает черноволосый.

— А могилу праматери Рахили видели?

— Видел и камушки с могилы взял, — отвечает путешественник и достает из-под жилета мешочек с землей, который носит на груди.

— О! О-о! — восклицают пассажиры и осматривают мешочек.

— Право, лучше, чем в Америку ехать! — кряхтит старик. — Лучше бы мои кости лежали там, если уж все равно по морю добираться.