Жесткое требование Изварина Артем Ермолаевич прокомментировал спокойно:

— Не бери в голову. Нельзя, значит нельзя. Потом, что— нибудь, придумаем. Да хоть у меня на квартире соберемся на следующий день. Кому какое дело? Тем более, что это будет суббота. А насчет «доброжелателей» Алексей Максимович верно тебя предупредил. Здесь у нас их хоть пруд пруди. Поэтому особенно с каждым встречным поперечным не откровенничай. Иди–ка пока в конференц-зал, развешивай плакаты, обживай аудиторию, а потом марш в гостиницу. На кафедре чтоб я тебя сегодня не видел. Отдыхай…

Платонов так и поступил. Развесил плакаты, мысленно проиграл предстоящий доклад, потом записал на магнитофон, установленный на секретарском столике, кусочек своей «тронной речи». Прослушал запись. Голос свой признал нудным и глухим, а существо изложения более или менее сносным. Не стал себя больше истязать, разумно решив, что от общения с бездушным «железом» проку мало. Запись стер, плакаты поправил, чтоб висели ровно, как на выставке, закрыл конференц-зал, сдал ключ дежурному и приказал себе больше не думать о предстоящей «Стрелецкой казни»…

Проснулся Андрей рано с приятным ощущением хорошо выспавшегося человека. Накануне вечером он долго бродил в окрестной роще. Любовался игрой теней от вечно подвижных листьев серебристых осин. Восхищался переливчатыми полосами слоистого предзакатного неба. Прислушивался затихающему гомону в кронах, к неясным шорохам на земле, к недолгим посвистам, гортанным крикам и протяжным вздохам обитателей берендеева царства, укладывающихся на покой. В номер гостиницы вернулся затемно, мокрый от росы, умиротворенный от общения с природой. Не зажигая света, разделся, заглотнул таблетку «тазепама» и завалился спать…

Защита была назначена на одиннадцать. По выработанной ещё с курсантских времен привычке, Андрей никогда в день экзамена не брал в руки ни конспектов, ни учебников и вообще старался не думать о предмете. И в это знаменательное для него утро, он не изменил однажды заведенному правилу. Быстро умылся, привел себя в порядок, сбегал пораньше в столовую, чтобы избежать ненужных встреч и неизбежных в этом случае разговоров о предстоящей защите. И пошел навстречу ученой экзекуции…

Пока члены ученого Совета не спеша рассаживались в конференц-зале за длинным полированным столом, пока юркий технический секретарь Совета капитан Маныкин деловито бегал то в секретную библиотеку, то в кабинет зама по науке, Платонов в уголке приемной рассеянно наблюдал сквозь окно за строевыми занятиями курсантов на училищном плацу. Это бесцельное разглядывание хоть как-то отвлекало его от волнения, которое все усиливалось. Когда Андрея пригласили пройти в зал, он не сразу сообразил, что приглашение относится к нему. И только после того как Маныкин тряханул его за плечо и почти в лицо прошипел «Ты, что оглох? Заседание Совета уже началось!» Он словно сомнамбула на ватных ногах поднялся с кресла и отрешенно поплелся в зал.

Но охватившее его смятение как-то сразу исчезло, когда, переступив порог конференц-зала, увидел свои плакаты развешенные им накануне. Деревянным от волнения голосом доложил генералу о прибытии на защиту диссертации.

Изварин ободряюще посмотрел на соискателя и дружески обратился к Платонову:

— Каждое значащее в жизни человека событие должно созреть и появиться на свет в строго определенный момент. Я думаю, сейчас в вашей жизни, Андрей Семенович, настал тот самый момент истины, которого вы так долго ждали и к которому с упорством, достойным всяческой похвалы, шли последние годы.

Генерал обвел взглядом членов Совета. И, уже обращаясь к ним, предложил:

— Если нет возражений, то давайте послушаем нашего уважаемого соискателя.

Неожиданно встал ученый секретарь Совета и что-то прошептал Изварину. Тот заулыбался в ответ и обратился к Платонову:

— Вот тут Кузьма Григорьевич подсказывает мне, что вы первый из представителей Военно-Морского Флота защищаетесь в нашем Совете, поэтому он правильно предлагает, сделать памятный снимок для училищного музея. Вы, Андрей Семенович, не будете против такого предложения?

Не успел Андрей сообразить, о чем его просят, как невесть откуда взявшийся фотограф уже ловко компоновал жанровую экспозицию, покрикивая на Платонова, чтобы тот расслабился, чувствовал себя свободно, не сжимал в руках указку как боевое копьё…

Эта короткая сценка разрядила обстановку. И доклад, а затем и ответы на многочисленные вопросы Платонов провел как вдохновенный актер любимую роль — на одном дыхании…

Последовавшее затем обсуждение работы было доброжелательным, хотя и не без критических замечаний. Андрей совершенно овладел собой, на вопросы реагировал спокойно, давая четкие пояснения. Всё шло в мажорном тоне и близилось к благополучному финалу. Это он чувствовал и по атмосфере царившей в зале и по довольной улыбке своего научного руководителя.

Председатель Совета, перед тем как закрыть обсуждение, обратился к присутствующим с традиционным, в таких случаях вопросом:

— Есть ещё желающие выступить или задать вопрос соискателю?

Руку поднял полковник.

— Слово имеет, — представил неожиданного оппонента Изварин, — начальник кафедры куйбышевского танкового училища профессор Дробышев.

— Почему-то никто из уважаемых коллег, — начал тот, обводя взглядом присутствующих, — не обратил внимания на весьма существенный факт: все опыты у Платонова проведены на поверхности земли, а результаты предлагается использовать для ракет, летающих на очень больших высотах и даже в космическом пространстве. Это, на мой взгляд, некорректно. Поэтому у меня вопрос к соискателю: как вы, Андрей Семенович, предполагаете выходить из этого положения?