Нина сглотнула. Час от часу не легче…

— А ты уверена, что знаешь всех, к кому ходишь в гости, с кем болтаешь?

— Ну конечно! Ко мне могут зайти только те, кто у меня в списке приглашенных, да и то если я разрешаю. Никакой опасности, мам, правда! — Она чмокнула мать в щеку. — Я ж не дура.

— Ты тут совсем на себя не похожа. Рыжая, господи помилуй! — Нина рассмеялась, чтобы как-то разрядить обстановку. Роль матери-деспота ее не привлекала.

— Именно это мне больше всего и нравится! В «Afterlife» [1] можно быть кем угодно и какой угодно. — Джози немигающим взглядом уставилась в окно. — Начать с чистого листа.

— Где, где? — Нина заглянула в дочкины глаза: не морочит ли матери голову?

— Так это называется. «Afterlife». — Джози со вздохом вышла из игры.

А потом, когда они прочесывали магазин за магазином, покупали ненужные вещи, набивали животы пончиками и молочными коктейлями, примеряли туфли, перебирали губную помаду и духи, Нина все возвращалась мыслями к игре и шансу стать другим человеком.

В первый день я больше не встретила Эдама. Только видела в окно, как он шагает по двору к школе, решительно переставляя длинные ноги в джинсах, края которых потемнели от мокрой травы.

Я отодвинулась от окна, машинально пробежала пальцами по каменному переплету. Пожалуй, и хорошо, что мы не столкнулись. Я не сумела бы увильнуть от беседы, не показавшись невежей, а отвечать на новые вопросы не хотелось.

Кроме того, мои обязанности не оставляли времени даже на размышления, не говоря уж о том, чтоб сесть и поболтать. С той минуты, как началась учеба, моего внимания неустанно требовали все девочки, а одна вообще не давала проходу.

— Меня бесит до чертиков, что им на меня наплевать! — Лекси, четырнадцатилетняя блондинка, топталась возле меня в бельевой, пока я проверяла инвентарный список. — Они меня ненавидят. Точно, ненавидят, иначе не сплавили бы сюда.

— Неправда, — возразила я, хотя не имела ни малейшего представления о семейных обстоятельствах Лекси. — Родители тебя любят. И не выражайся, пожалуйста.

— Мама умерла, а папа полный мерзавец, — заявила она с интонациями придворной дамы.

— Но ты сказала «они». — Я прицепила бирку на стопку полотенец.

— Они. Мерзавец и его подельница. Мерзавка.

Да, и как теперь доказывать, что у нее счастливая судьба? Хотя ведь мама у девочки умерла, так что какая уж тут счастливая судьба…

— Они сдают меня в школу и уматывают в отпуск. Сами валяются на своем чертовом пляже, а я торчу в этой дыре. — Лекси со всей силы поддала ногой кипу простыней, но та не развалилась, чем здорово взбесила Лекси.

— А тебе не приходило в голову, что твоему папе после маминой смерти очень несладко пришлось? — Я только начала, а Лекси уже трясла головой. — И может, он только и мечтает, чтобы ты полюбила свою мачеху и вы снова зажили дружной семьей?

— Зачем тогда спроваживать меня в интернат? — огрызнулась Лекси. Сердитые глаза ее были на мокром месте, но она не позволила слезам пролиться.

— Затем, чтобы ты получила хорошее образование, завела новых друзей, стала самостоятельной. — Я потянулась к ней, но Лекси отдернула руку. — У твоего папы наверняка есть веские причины, чтобы отправить тебя сюда. Постарайся верить ему.

В конце концов Лекси не выдержала, привалилась ко мне, и мое плечо намокло от ее слез. Я крепко сжала ее тоненькие пальцы. Мы сидели на полу среди стопок чистого белья, и она целый час рассказывала мне, как потеряла мать, как чувствовала себя брошенной и никому не нужной. Я гладила ее по голове и слушала.

Она так безутешно рыдала, вся в слезах и соплях, что даже не обратила внимания на мои слова:

— Значит, у нас с тобой много общего, мисс Лекси.

Раз в неделю в Роклифф-Холле устраивается общий обед. Персонал и ученицы, одеревенелые в своих форменных жакетах, усаживаются плечом к плечу за длинные дубовые столы, расставленные под углом друг к другу, как ребра гигантской селедки. Центральный проход между столами ведет к громадному пустому камину. В конце первого семестра, как еще раньше сообщила мне сестра-хозяйка, на рождественском обеде в камине запылает огонь.

«Разжигать камин в другое время запрещается глупейшими санитарными нормами и правилами безопасности», — сетовала она, складывая простыни, заправляя постели, выгребая из спален горы мусора, выраставшие едва ли не быстрее, чем их выметали. Из болтовни за работой я постепенно узнавала Сильвию, которая была матерью практически каждой девочке в Роклиффе, сама же на ее расспросы отвечала немногословно, а от прямых вопросов уходила, принимаясь встряхивать простыни или ныряя под кровать за очередным отбившимся носком. Я напоминала себе, что пришла сюда не друзей заводить.