— Но убийца Бетси остался на свободе.

— Да, — с горечью откликаюсь я.

— Стало быть, у тебя началась новая жизнь.

— Безумие… Девчонка из детского дома — и вдруг самостоятельный человек, предоставленный самому себе.

— И чем ты занялась? — Эдам тянется за шоколадкой, я ее разворачиваю для него.

— Окончила колледж, работала как вол. Обзавелась кое-какими друзьями, но мне так крепко вбили в голову, что никому верить нельзя, возвращаться на север нельзя, что я по утрам и глаза-то со страхом открывала.

— Тяжело, должно быть.

— Тяжело, но и на удивление весело — начинать с чистого листа. А через два года после колледжа я встретила своего будущего мужа. Вот когда все по-настоящему пошло на лад. — Эдам, уловив перемену моего настроения, косится на меня. — У нас родилась дочь, Джозефина. Ей сейчас пятнадцать.

— Та, к которой мы…

— Да, — не даю договорить я. — Прошло двадцать лет, и одного из той троицы выпустили из тюрьмы. Понятия не имею, как он меня разыскал. Насколько я знаю, в ту банду и полицейские входили. Двух-трех арестовали уже после моего отъезда — я следила по газетам. Это была бомба, когда открылось, что среди членов преступной группы педофилов — важный полицейский чин. Можно не сомневаться, что кое-кому из них удалось выйти сухим из воды. С их помощью он, видимо, и нашел меня. Теперь вся эта шатия в Интернете крутится, в «Afterlife» и тому подобных местах.

Светлеет с каждой минутой, за окном тускло-серое утро. Бегут над головой низкие облака, под стать моему душевному состоянию. Мы мчим на юг, мелькают столбы с разметкой: 190, 85… И вот уже указатели вместо Бирмингема оповещают о Бристоле.

— Как думаешь, что для этого нужно? Чтобы человека простили за то, что он бесповоротно исчез из жизни близких людей?

Вопрос озадачил Эдама, он задумчиво морщится.

— Как если б он умер?

— Вот именно.

— Да-а… Я так думаю, понадобилась бы чертовски уважительная причина.

— А если он снова объявился бы? Вдруг, из ниоткуда?

— Опять же — лично мне бы потребовалась чертовски уважительная причина.

Какое-то время я молчу, а потом кидаюсь очертя голову — просто говорю правду. Не получается никому не верить, решила я, не работает оно.

— Эдам, двадцать девятого августа этого года я убила себя.

Машина резко виляет.

— Что? Ты пыталась покончить с собой?

— Я не пыталась. Я покончила.

Эдам выравнивает машину.

— Но вот же ты, рядом сидишь.

— Для всего прочего мира я умерла. Ты один знаешь, что Нина Кеннеди жива.

— Нина Кеннеди? — В ожидании очередного потрясения Эдам сбавляет скорость.

— После детского дома я была Ниной Брукс. А когда вышла за Мика, взяла его фамилию.

— А кто такая Фрэнки Джерард?

Эдам в том состоянии, когда человек уже перестает чему-либо удивляться, и признайся я сейчас, что я международная шпионка, он поверил бы.

— Франческой я стала, когда убила себя. Понимаешь, я разыграла собственное самоубийство, чтобы Карл Бернетт оставил в покое меня и мою семью. Он угрожал мне, угрожал Джози. И вообще ясно дал понять, что все кончится, только когда я умру. У меня не было выбора.

Эдам размышляет, мысленно раскладывает все по полочкам.

— Почему ты не обратилась в полицию? И почему исчезла одна? Сбежали бы все вместе.

— По-твоему, я об этом не думала? Ты не знаешь этого человека. Исчезни мы все разом — как считаешь, Бернетт не стал бы нас искать? Да он землю носом рыл бы! А так… Предсмертная записка, свидетели, которые своими глазами видели, как я прыгнула с моста. Очень убедительно. Я погибла, а мое тело унесло потоком. Официально признанное самоубийство. Осиротевшие муж и дочь, пара газетных репортажей — вполне заслуживает доверия. А три смерти — это слишком, это не прошло бы. Да и какое право я имела из-за своего проклятого прошлого поломать жизнь тем, кого любила? Они ведь ничего не знают. Я не могла так поступить с ними.

— Но в Роклифф-то зачем было возвращаться?

— Бернетт вряд ли сунулся бы туда опять, во всяком случае, сразу после освобождения. Я же тебе говорила: я решила, что Роклифф будет самым безопасным местом. Ни одному свидетелю под защитой, если, конечно, у него есть хоть капля разума, не придет в голову вернуться туда, откуда он в свое время еле ноги унес. Я думала, что очень умно поступила.

— А полиция какую роль во всем этом играла?

— А никакую, — грустно усмехаюсь я. — Если не считать одной молодой женщины, которая решила, будто меня бьет муж. Я пыталась рассказать им, не вдаваясь в подробности, только ничего не вышло. У меня ведь в голове накрепко засело: доверять можно только одному человеку — тому, кто занимался моим переселением. Я и старалась разыскать его, да не смогла.

— История на грани фантастики, Фрэнки.

— Думаешь, я все сочинила?

— Вовсе нет. У тебя все на лице написано. — Эдам проводит пальцами но шраму на моей щеке.

В Бристоль мы попадаем в самый час пик. Кажется, век прошел с того дня, как я покинула город, в котором скрывалась целых двадцать лет. Я показываю Эдаму, куда свернуть, где срезать, чтобы объехать пробки, и вот мы уже в другой части города, направляемся к тому месту, которое я когда-то называла домом. Через сломанную печку в салон задувает холодный воздух.