К дому мы подъезжали уже в темноте, и я не смогла толком разглядеть, что он собой представляет. Разглядеть квартиру же труда не составляло: смежные комнаты, в меньшей из которых умещались лишь кровать и шкаф, и узкий проход между ними, пятиметровая кухня, совмещенный санузел – классические апартаменты советского человека – строителя социализма. В большей комнате располагались трюмо, комод, книжные полки и прямо посредине пара кресел напротив телевизора. Стола, чтобы принимать за ним гостей, не было (видимо, это делалось на кухне), зато имелась еще одна кровать. Я задавалась вопросом: на которой из двух умерла мать Серафимы?

Мебель была вполне пригодной к употреблению, но настолько старомодной, что казалась мне едва ли не замшелой. На книжных полках стояли в основном кулинарные справочники и детективы (принадлежавшие, по-видимому, мужу покойной). Как дань времени присутствовало несколько дамских романов. Я сложила все это в найденную на кухне коробку и затолкала под кровать, но моей библиотеке все равно не хватило места; часть ее пришлось разместить в комоде.

Раковина в ванной комнате оказалась треснувшей, умываться приходилось над самой ванной. Это, конечно, было несложно, но каждый раз, когда я в силу рефлекса вставала у раковины, а затем вынуждена была нагибаться над ванной, это вызывало укол досады. В ванной стоял какой-то неприятный запах, и я не могла сообразить почему; начав уборку, я выгребла из дальнего угла несколько мумифицированных кошачьих фекалий.

Кухня сначала порадовала меня: посуды было много, и довольно разнообразной, но, взяв в руки первую тарелку, я поняла, что и эту, и все остальные срочно придется перемывать, равно как и шкафчики, в которых они стояли, – после смерти хозяйки здесь явно правили бал тараканы. Следы их присутствия были повсюду: характерные коричневые точки, оборванные лапки, частицы панциря. Когда я для пробы включила плиту, тараканы ринулись изо всех конфорок. Я не была готова к такой проблеме и не взяла с собой ни единого средства для борьбы с этими тварями, поэтому приходилось лишь терпеть завладевшее мной отвращение.

Я немедленно начала уборку, но к часу ночи не сделала и четверти того, что намеревалась: я поминутно садилась отдыхать, у меня ныла и отнималась поясница, а когда я поднимала руки вверх, вытирая пыль, то с испугом чувствовала, как тяжесть в животе проваливается куда-то ниже. Я тут же садилась прямо на пол, судорожно сжимая вместе ноги. Вдобавок я страшно хотела спать. Сонливость преследовала меня и в начале беременности, затем я получила пару месяцев передышки, но сейчас меня вечерами вновь начала окутывать дремота. Без четверти час я в последний раз подняла глаза на циферблат, и веки тут же захлопнулись сами собой. Кровать я застилала уже почти на ощупь найденным в комоде чистым бельем. Моя последняя мысль была о том, что сегодня кончилась моя молодость: студенческая келья состарилась на семьдесят лет, а я превратилась в полуслепую старуху, стонущую оттого, что ей пришлось так долго стоять на ногах.

Выйдя утром из дома, чтобы ехать на работу, я поняла, что не знаю, куда идти. Мне показалось, что пространство сыграло со мной злую шутку – место, куда я попала, вряд ли можно было назвать Москвой. Как я выяснила позже, оно располагалось на северо-востоке города, ближайшей станцией метро была «Авиамоторная», но слово «ближайшая» могло быть сказано о ней только в насмешку: автобус до этой станции появлялся раз в полчаса по совершенно непредсказуемому графику. Все окрестности были плотно застроены заводами, видимо, прилегающие дома предназначались для заводчан. Через дом от меня шла железная дорога, а чуть поодаль виднелась небезызвестная платформа Карачарово, где «немедленно выпил» Веничка Ерофеев на маршруте «Москва – Петушки». Разве что эта ассоциация и могла навеять хмурую улыбку, само слово «Карачарово» виделось мне воплощением чего-то черного и уродливого – этаким дымом, валящим из заводской трубы.

А тот квартал, куда меня занесла беременность, навевал лишь тоску и недоумение: это были двухэтажные дома, явно довоенной постройки, с деревенскими островерхими крышами, вполне уместные в поселке городского типа. Дома, конечно, были каменными, а крыши – шиферными, но ощущение деревни четко зацепилось в моем сознании. Вдобавок этот жилой фонд явно рассматривался как бесперспективный и не подлежащий ремонту, а посему он демонстрировал все прелести упадка: облупившуюся штукатурку, трещины на стенах, пожухшую краску, и без того имевшую неприглядный бледно-желтый оттенок. Между домами на веревках сохло белье и росли подсолнухи. Я поймала себя на том, что оглядываюсь в поисках кур и огородов.

Впрочем, со стороны, противоположной железной дороге, тянулся Рязанский проспект, бесконечно унылый, но имеющий все признаки цивилизации. Например, по нему регулярно ходили троллейбусы, и через сорок минут неспешной тряски я оказалась возле метро «Таганская». Только тут я с облегчением почувствовала, что все еще живу в Москве.

Теперь я добиралась до работы не менее полутора часов, а приезжая вечером домой, не чувствовала в себе сил даже на маленькую прогулку. Тем более что гулять было негде – разве что между домами, – и после зеленого раздолья Воробьевых гор я чувствовала себя почти что в клетке. А через несколько дней клетка превратилась в одиночную камеру. Первые вечера были проведены за изнурительной уборкой и не дали мне в полной мере прочувствовать свое одиночество, но когда я наконец-то вернулась с работы в чистую квартиру, то поняла, что вернулась в полную пустоту. Я не отдавала себе отчета в том, что год, проведенный в доме-муравейнике, сделал его для меня по-настоящему родным домом со множеством братьев и сестер на всех своих этажах до самого шпиля. Сейчас они были отрезаны для меня так, как если бы я попала на другую планету: в общежитских комнатках нет телефонов, а я в спешке никому не оставила свой. Да и много ли дал бы телефон? Десять, ну пятнадцать, ну хорошо, даже двадцать минут общения вместо жизни, проводимой бок о бок… Я вдруг вспомнила, что сегодня – первое сентября и в университете отмечается День первокурсника. Традиционное гулянье, дискотека в лифтовом холле, стены толщиной в человеческий рост гудят и едва выдерживают бурю и натиск юности. Все мои друзья и соседи сейчас должны быть на празднике…

…Черноволосая Аня, вместе с которой мы бегали на курсы английского, девушка с гладкой, точно обточенный морем камушек, медовой кожей. Она была родом из Евпатории и, казалось, озаряет и согревает все общежитие крымским солнцем и теплом. Аня была так естественно ласкова, и это так притягивало мальчиков, что она могла бы, как настоящий ас, рисовать и рисовать в знак победы звездочки на крыле. Но при этом – странный поворот души! – Аня влюбилась в женатого Володю, нашего сэра Волтера. Когда он с непроницаемым лицом читал нам английские шутки, она смотрела на него так, что от этого взгляда впору было растаять на месте и потечь к ее ногам…