Даниленко возвращается в машину. Он немножко остыл.

— Быстро поднимаются, — говорит шофер.

— Это бывает иногда обманчиво, Тихон Петрович. Нужно, чтобы все росло одновременно, а у нас зачастую какой-нибудь участок обязательно отстанет и потом все задерживает.

— И здесь? — Шофер обрадовался, что Даниленко, который за всю дорогу не проронил ни слова, наконец-таки подал голос.

— Пока нет, — буркнул Даниленко и снова замолк.

Проплыло мимо открытое всем ветрам здание копрового цеха, потом пролетел пустырь, потом потянулся километровый корпус листопрокатного цеха и слябинга, потом мартен и как венец всему — шеренга доменных башен.

— Вот так, ступенька за ступенькой, и перерастет Кузнецк, — мечтательно говорит Даниленко.

В заводоуправлении обрушиться не на кого. Ни директора, ни главного инженера. Хотя главный тут ни при чем, но на худой конец и его пропесочил бы. Секретаря парткома тоже нет на месте. Да что они — сговорились, что ли? Позвонил в редакцию газеты Филипасу.

— У себя? Посиди, сейчас приеду.

Как нарочно, редактор не один, у него в кабинете женщина, да еще молодая, приятная. Тут с крика не начнешь, а Даниленко как никогда хочется выкричаться — слишком долго он сдерживался.

— Лагутина Дина Платоновна, прошу любить и жаловать, — сразу взял под защиту свою ретивую подопечную редактор.

— Вот она какая, Лагутина! — тоном, не предвещающим ничего доброго, произносит Даниленко, но руку протягивает с улыбкой. — Что это вы взялись подрывать авторитет лучших руководителей?

— Вы о ком? — невозмутимо спрашивает Лагутина.

— О Гребенщикове, как вы должны понимать.

— А кто вам сказал, что у него есть авторитет?

— Ну, знаете…

Филипас стал за спиной Лагутиной, как волчица, приготовившаяся защищать своего детеныша.

— Что знаете? Мы здесь все знаем. Нам виднее.

— Подлинный авторитет руководителя журналист подорвать не может, — менторски произносит Лагутина. — Он сам может подорваться на этом. А вот если авторитет дутый… он лопается, как шар, от ничтожного прокола.

И вдруг, как с ним часто бывало, Даниленко увидел эту сцену со стороны. Он, взвинченный, агрессивно настроенный, не снявший плаща и кепки (на заводы предпочитает ездить в кепке, шляпа как-то отгораживает), понемногу съезжает на тормозах, неизменно сдержанный, но внезапно ощетинившийся Филипас и главная виновница сенсационной перетасовки, которая держит себя не только на равных, но даже с превосходством. Все становилось с ног на голову.

Даниленко стало смешно. Он бросил на стул кепку, за ней плащ и, вспомнив, что с редактором еще не здоровался, миролюбиво протянул ему руку.

— Простите, Дина Платоновна, я не представил вам нашего гостя, — сказал Филипас. — Наконец мы увидели его в редакции. И ждем… всяческих похвал в наш адрес. Николай Александрович Даниленко, секретарь обкома по промышленности.

— А я догадалась.

— По каким таким признакам? — заинтересовался Даниленко.

— По самогасимости. Рассказывали мне, что был тут такой директор завода. Вспыхнет, как бензин от спички, и тут же притушит пламя. Обожжет — и, если зря, — сразу наложит пластырь.

— Слушайте, я и не знал, что я такой!

— Говорят еще, что директор этот смело решал технические вопросы и очень осторожно — человеческие судьбы, что с ним можно было даже поругаться, но только наедине. На людях он этого никому не позволял.

Даниленко внимательно рассматривал Лагутину. Первый раз в жизни ему вот так, без тени смущения, в лоб, выдавали устную характеристику, довольно точную и совсем не трафаретную, и пытался уяснить, что придает этой женщине такую независимость: сознание собственного обаяния, жизненная закалка или хорошо обеспеченный муж, при котором можно работать не ради заработка, а для души.

— Говорят, — продолжала Лагутина, хотя ее уже начал смущать пытливый взгляд Даниленко, — что он любил держаться на равных сам, но не любил, когда с ним так держались.

Даниленко досадливо крякнул.

— Э, Дина Платоновна, тут вкралась ошибка. Ей-богу, я не меняюсь в зависимости от того, на какое место меня посадили. К людям отношусь так же, как в ту пору, когда никакого поста не занимал. С кем дружил — и сейчас дружу.

— Ох, ох, эта уж дружба медведя с зайцем… — скептическая гримаса искривила лицо Лагутиной.

— А вот многие мне тем же не платят, — ничуть не смутившись, продолжал Даниленко. — Встретишься с каким-нибудь Гошкой, с которым вместе без штанов еще бегали, я к нему с распростертыми объятьями, а он — «Здравствуйте, Николай Александрович». Я ему: «Ты что, Гоша, очумел?», а он чуть ли не навытяжку.

— Очевидно, этот самый Гоша хорошо уразумел, что у нас укоренилась мода менять друзей, переходя от ранга к рангу…

— Или наоборот, — снова прорвался Даниленко, пропустив мимо ушей и эту реплику, — просыпается у человека какая-то нездоровая амбиция. А, ты в начальство вышел, дай-ка я тебя обдеру. Вот какие крайности.