Фрау Зимонайт пришла к концу «Последних известий», и я, направляясь к телевизору, чтобы со значением его выключить, сказал:

— Сегодня дело идет не о вопросах страхования, сегодня дело идет о попытке сближения.

— Прекрасно, — согласилась она, — А дальше?

— К дальнейшему я не подготовлен, — сказал я, и сказал правду.

— Мы можем вновь поговорить о кафеле, — предложила фрау Зимонайт.

— Это мы можем, — ответил я.

Я подумал, не изложить ли мне ей теорию образа действий разведенных, но позже, запутавшись в темных волосах Лены Зимонайт, я уже мог думать только о практике. Для изысканного умствования время было неподходящим, и как бы мне пришло в голову заговорить о других мужчинах?

Ни о Зимонайте, имевшемся ранее, ни о Вильяме, ныне исполняющем его обязанности, не могло быть и речи. Речь сейчас могла быть только о Фарсмане. Правда, фамилия эта звучит благодаря центральному «р» скорее как собачий рык, а не заливается колокольчиком как «и, е, аи» и не кричит ослом «и-я», но речь сейчас идет именно о фамилии Фарсман, в которой рык слышится в центральном «р».

Деликатный момент подобных встреч заключается, с моей точки зрения, в исходной частоте движений: пульса, дыхания и так далее. Я, во всяком случае, знаю одну прелестную даму, с которой во время наших встреч ничего не происходило, потому что она, прижавшись губами к моему уху, милым голоском выражала пожелание, чтобы в следующий раз щеки у меня были лучше выбриты.

Я порой тоже отпускал подобные отрезвляющие замечания, но точный их текст позабыл, чего в вину себе не ставлю. Зато я тем точнее знаю, какими словами выражает свои желания страховая уполномоченная и аптекарша Лена Зимонайт, Она поднялась, потянулась — и это было прекрасное зрелище — и, шествуя в направлении необлицованной ванны, сказала:

— Это не могло быть причиной.

Я стал ломать себе голову над ее многозначительными словами, но поостерегся попросить уточнения. Я почувствовал себя хорошо уже оттого, что эти слова могли означать.

Лена Зимонайт вернулась и объявила:

— Если уж кафель, так пусть сразу и новую ванну поставят.

— Теперь, когда в этой хранится след твоей ноги? — возразил я и получил в ответ чисто аптекарский взгляд.

Она быстро оделась, и ее, казалось, вовсе не смущало, что я с приязнью наблюдаю за ней. И я не вижу причин, почему бы это могло ее смутить.

— Нет, — сказала она, — я не останусь. У меня еще дома дела, да и скотина неохотно остается одна.

Я был не слишком расположен к Вильяму, но мне бы не хотелось, чтобы о нем так говорили.

Либо человек — скотина, тогда с ним не живут, либо таковым не считают того, с кем живут.

Я повторил это слово, снабдив его целым рядом порицающих знаков вопроса.

Улыбку Лены Зимонайт словно отмерили на весах, на которых развешивают порошочки.

— Это игуана, вернее, игуан.

Пока протекало время моей реакции на ее ответ, она искала ключи от машины, и когда нашла, то я спросил:

— Этакий дракон?

— Тебе, видимо, не внушают симпатию игуаны?

— Мне не внушают симпатию драконы.

— Этого никто и не требует, — сказала она и, легонько помахав рукой, ушла.

Да, жизнь полна закавычек, в который раз подумал я и в который раз спросил себя, есть ли хоть какой уголок жизни без всяких закавычек. И чем больше проходило времени, тем меньше верил я в это. Только что ты имел самое естественное дело с самой естественной представительницей мировой истории, чуждой всякого жеманства аптекаршей, параллельно действующей в социальном страховании, и оказывается — она держит дома драконов. К котам и собакам ты внутренне подготовлен, даже с камышовым котом и собакой динго можно смириться, но игуан...

Я был твердо уверен, что игуаны мне симпатии не внушают, хотя сверх этого я мало что о них знал. Мне приходилось собирать кое-что поважнее, чем картинки с изображением нелепой живности, но сейчас мне казалось, что речь шла о какой-то разновидности съежившегося дракона или. наоборот, о какой-то разросшейся гусенице с зубчатым спинным гребнем и кривыми лапками. Во всяком случае, о существе, которое обитает где-то среди папоротников и хвощей, а не в квартире общительной аптекарши.

Очень странно, но имеющийся в наличии тритон злил меня куда больше, чем предполагаемый мужчина. Последнего я, правда, мог бы вышвырнуть в окно, но первый вызывал у меня гусиную кожу. Вполне возможно, что я поступаю неразумно, но моя готовность терпеть рядом с собой другие создания — поскольку все мы божьи твари — кончается примерно на проехиднах, а о таковых без предлога «про» я с собой и говорить не дозволяю. Упрек в том, что я человек нетерпимый, я не принимаю: ведь я же в конце-то концов разрешаю головастикам и аллигаторам не питать ко мне симпатии.

Поскольку я подозревал, что фрау Зимонайт не согласится признать мое великодушие, то решил, что заговорю с ней о ее рептилии не слишком скоро. Кто держит у себя дома игуана, умеет его защищать, и я не желал слушать, как Лена Зимонайт восторгается белым брюшком Вильяма,

С неудовольствием обнаружил я, что нахожу недостатки в особе, с которой так восхитительно возлежал. При этом я не считал свои доводы убедительными. В чем можно упрекнуть эту женщину? Пока она не водит свое ослизлое чудовище на веревочке или не вытаскивает его фотографии из сумочки, чтобы показать мне, я не вправе жаловаться, а за то, что все безобразие мира отступает на второй план при мысли о Лене Зимонайт, я должен быть благодарен судьбе,