— Привяжи руку, чтоб не мешала, — потребовал связист, кусая совсем обескровившиеся губы.

Бинтом прикрутила его руку к груди и, непрерывно оглядываясь, выползла из окопа. И все звучал в ее ушах утихающий голос:

— «Чайка» «Чайка», я «Коршун»… На «Фиалке» обрыв, пошлите…

…Кровавые зори стлались над Балаклавскими высотами, переходили в черные грохочущие дни. О наступлении вечера можно было судить лишь по тому, что ослабевали бомбежки и обстрелы.

Этой ночью Абросимова добралась до расположения пулеметной роты, сняв надоевшую за день каску, спустилась в подвал бывшей совхозной постройки. На патронном ящике сидел над стеариновой плошкой пожилой боец, шевеля губами, писал письмо. Другой брился, разглядывая себя в осколке зеркала. Слой табачного дыма плавал под потолком, заставлял пригибаться.

— Товарищ политрук, к нам гости! — крикнул кто-то.

— Откуда? — послышалось из темноты.

К ней вышел грузноватый человек, которого она считала хорошим своим знакомым: знала его еще по довоенным временам.

— Почему ходите без каски, товарищ старший сержант? — строго спросил политрук.

Она не ждала такой встречи, растерялась.

— Так ночью же… не опасно.

— На войне в любое время опасно.

— Особенно здесь, в подвале, — ехидно ответила она, вспомнив связиста, которого перевязывала днем.

— Попрошу без каски в расположении моей роты больше не появляться.

— Пожалуйста, — обиделась она и повернулась, чтобы уйти? Понимала: политрук не в духе, — да и можно ли быть в духе при таких боях, при таких потерях? — но все не могла успокоиться. Ладно бы кто другой.

Из темноты крикнули дурашливо:

— Ой, сестричка, плохо себя чувствую.

— Нездоровится? — резко спросила она.

— Мне всегда нездоровится, когда вижу сестричку.

— Это пройдет. Вот начнется обстрел и сразу пройдет.

Вышла на воздух и сразу услышала вкрадчивый шелест шального снаряда, машинально присела. Взрыв огненно блеснул в темноте, и когда глаза снова пригляделись, увидела распростертое на земле тело. Подбежав, сразу поняла: боец мертв. Искала рану и не могла найти. Наконец, разглядела на виске черную точку: разорвавшийся вдалеке снаряд догнал бойца крохотным осколком.

Подошли несколько человек. По голосу она узнала командира полка подполковника Рубцова.

— Я им все время говорю: не снимайте каску, не снимайте каску, — оправдывался политрук.

Абросимова думала, что Рубцов сейчас начнет выговаривать ей, поскольку она тоже была без каски, но Рубцов только вздохнул. Наклонился, посмотрел в лицо убитого и встал, заговорил о пулеметных точках — главной опоре всей обороны полка.

— Пулеметчики не подведут, — самодовольно сказал политрук.

Рубцов покосился на него и сказал:

— Хочу посмотреть сам.

Они долго шли по траншеям. Политрук, давно уж остававшийся за командира роты, показывал, где надо перебежать, выждав темную минуту меж двумя ракетами, а где ползти. Потом они снова спустились в отрезок траншеи и оказались у черного входа в бетонный колпак, похожий на большой перевернутый ящик, вбитый в землю. Навстречу выдвинулась крупная фигура, загородила проход.

— Пулеметный расчет отдыхает и готовится к бою! — басом доложила фшура, и Рубцов узнал одного из лучших бойцов полка сержанта Богатыря. И имя у него было соответствующее Иван. Иван Богатырь! И обличьем, и делами своими он полностью соответствовал своей былинной фамилии. Сын матроса с броненосца «Потемкин», он шел от самой границы, героически воевал под Одессой, за что бы удостоен ордена Красного Знамени. Знал политрук куда вести командира полка, знал!

— Патронами обеспечены? — спросил Рубцов.

— Хватит на всех фрицев.

— Как с питанием?

— Не жалуемся, товарищ подполковник.

Рубцов поспрашивал еще о разном, осмотрел через амбразуру подвижный, шевелящийся в свете ракет черный хаос нейтралки и ушел, крепко пожав сержанту руку. Уже отойдя, сказал из темноты:

— Смотрите, немца не прозевайте. Теперь он, не как прежде, и ночью научился воевать.

Рассвет был уже близок, и Иван не смыкал глаз. Утром увидел на искромсанной, черной от взрывов земле перед амбразурой алое пятнышко, пылающее ярко, как свежая кровь. Присмотревшись, нашел еще несколько таких же пятен — маки. Они были неожиданны на этом поле смерти. Словно севастопольская земля уже не могла впитывать кровь. Так окаменевшая от жары дорога долго кажется сухой под дождем. И вдруг в какой-то миг сразу во многих местах покрывается пятнами лужиц.

— Петренко, понаблюдай малость, я подремлю, — сказал Иван своему помощнику. И привалился к стене, закрыл глаза.

Много перепробовал Иван воинских профессий. Был и разведчиком, и снайпером. И сейчас, став пулеметчиком, он расстался со своей хорошо пристрелянной винтовкой с оптическим прицелом. Не открывая глаз, Иван протянул руку, достал винтовку, пододвинул ближе к себе.

Огневая точка Богатыря была лучшей в роте. Сколько бомбежек и артобстрелов выдержала, сколько атак, а все жила, не пускала немцев на высоту, прикрывавшую левый фланг полка. Да что полка, весь фронт на этом участке прикрывала высотка. За ней была дорога с Балаклавы на Севастополь…