— Нам нужен был другой фрукт. Минометчик.

— Кто?

— Понимаешь, дали нам в батальон две штуки…

— Чего дали?

— Да минометы. Я ж говорю. А как стрелять — никто не знает. Решили у немцев поучиться.

— Как это?

— Тьфу ты, бестолковый. Я же об этом и толкую. Решили притащить живого немецкого минометчика вместе с минометом. Заставим стрелять и посмотрим, как он это будет делать.

— Ну сообразили!…

— А ты что думал! — самодовольно сказал Петренко. И заторопился: — Ну, мы пошли. Хватит, отдохнули.

— Погоди стрелять перестанут, — сказал Кольцов. Ему хотелось еще хоть немного поболтать с ним, повспоминать крейсер.

— Так они теперь долго не угомонятся.

И в самом деле, немцы все стреляли и стреляли. Утихали на минуту, и опять то справа, то слева частили пулеметы, еще хорошо видными в рассветной хмари трассами рвали пространство. Пули смачно били в мокрые брустверы, посвистывали над головой, резали ветки кустарника.

Но все это был не бой, во всяком случае, совсем не то, что испытали моряки вчера. А вчера, когда они только начали окапываться и еще не перестали материться по поводу того, что напрасно выдвинули их в эту голую степь, где никакого противника не было, все и началось. То ни души кругом и тишина, как в трюме на долгой стоянке, а то вдруг откуда ни возьмись машины, незнакомый треск автоматов и они, немцы, на которых еще не терпелось поглядеть. Никто не ждал их так скоро. Всё говорили, что бои где-то там, у ворот Крыма, а враг уже вот он. Не сразу опомнились ребята, но все ж таки опомнились. Рубка была — не приведи господь. Отбились. И вот теперь взвод торопливо окапывался.

Сегодня немцы не лезли, видно, обжегшись с разбегу, зализывали вчерашние синяки и ждали подмоги.

Кольцов половине взвода разрешил отдыхать, добирать недобранное ночью. Повторять команду не пришлось: через несколько минут те, кому выпало счастье поспать первыми, уже храпели, привалясь спинами к мокрым и скользким стенкам недорытых окопов.

Перешагивая через спящих, сгибаясь в три погибели, чтобы какая пуля-дура не зацепила, Кольцов пошел от ячейки к ячейке «проведать братишек». Шел и прикидывал: еще копать да копать. Никто ему не говорил, сам сообразил: ячейки надо соединять между собой сплошной канавой, и вообще нужно все углублять, чтобы ходить по-человечески. И еще надо бы прогрызть норы в стенках да подостлать чего-нибудь, чтобы уж если спать людям, так не на земле и не под дождем. И следовало вырыть запасной окоп для главной огневой мощи — единственного станкового пулемета. Основное вооружение во взводе были трехлинейки, гранаты да бутылки с горючкой. Имелись еще четыре СВТ — красивые самозарядные винтовки. С ними хорошо было фотографироваться, но в окопе их приходилось оберегать пуще бутылок. Чуть грязь — и они заедали, отказывали.

Но похоже было, что скоро поступит во взвод и другое оружие. Вон уж минометы прислали, а там, глядишь, и автоматы дадут. Видел он наши автоматы, чешут не хуже немецких. Но, увы, только видел, пострелять не пришлось ни разу.

Кольцов дошел почти до самого края, где до кустов, темневших в отдалении, тянулся ровный, никем не изрытый склон. За кустами окапывался другой взвод их роты. Он приподнялся, чтобы оглядеть это пустое пространство, и вдруг услышал ни на что не похожий тихий звук. Словно птица скрипела где-то рядом. Но какая могла быть птица в эту пору? Когда близко процвиркивали пули, птица умолкала на миг и снова принималась за свое.

Перебежав к последней стрелковой ячейке, Кольцов увидел на дне согнувшуюся фигуру краснофлотца. Звук исходил оттуда, от него. И разглядел, что парень этот, разобрав затвор своей винтовки, красивой СВТ, шаркает по нему напильником.

— Что делаешь, мерзавец! — Он схватил его за поднятый воротник черной флотской шинели, вздернул, повернул лицом к себе. Это был краснофлотец Бобошко из вчерашнего пополнения.

— Что делаю? Пулемет, — спокойно ответил он.

— Оружие портишь?!

— Почему порчу? — Бобошко поморщился, повел плечами, освобождаясь из рук командира. — Говори да не заговаривайся. Али у нас пулеметов много? То-то же!… Вот гляди, что это?

— Винтовка, что еще?!

— Винтовка. Только не простая, а самозарядная. Если вот тут подточить, она очередями бьет.

— А ну покажи, — заинтересовался Кольцов.

Бобошко ловко, без стука, без бряка, втолкнул на место магазин и, выкинув винтовку на бруствер, нажал на спуск. Винтовка задергалась у него в руках, в момент выбросила все десять пуль.

— Ничего, что не прицельно. Когда немец стеной попрет, все пули там будут, только магазины меняй.

— А прицельно она что, уже не стреляет? — недоверчиво спросил Кольцов.

— Почему не стреляет?! — Бобошко снова поднял винтовку, но тут длинная очередь немецкого пулемета прошлась по соседним камням, и они оба присели.

— Что палишь без толку?! — послышалось со стороны.

Пригнувшись, подбежал отделенный, увидев командира взвода, кинул косой взгляд на своего подчиненного и добавил уже не так сердито:

— Теперь немец решит, что тут пулемет, головы поднять не даст.

— А ведь верно, — сказал Кольцов, — так и решит. Ну и пускай решит!…

Он перебегал от куста к кусту, от ячейки к ячейке и ухмылялся удовлетворенно: «Ай да Бобошко, что удумал! Ну удумал, так уж удумал! Надо, чтобы и у других сэветушек подточил. Пускай немцы думают, что у нас тут сплошь пулеметы, пускай боятся!…»

Он немного не добежал до пулеметного окопа, как вдруг дохнуло на него горячим ветром и грохот близкого разрыва заложил уши. Затем ухнул еще один снаряд и еще. А потом взрывы слились в сплошной гул. Сверху валились комья земли, бухали по спине, нос забивало густой пылью, как ватой, и было непонятно, откуда столько пыли при такой осенней мокроте?

И вдруг все стихло, и в этой навалившейся тишине, которая еще гудела в ушах отзвуками артналета, Кольцов расслышал какой-то звон, стрекот какой-то, словно неподалеку пахали трактора. Стряхнув со спины навалившуюся землю, он приподнялся и увидел немцев. Неровными цепями они сбегали по склону. Впереди спокойненько катили четыре танка.