Странная и страшная тишина была в горах. Темень висела такая, что не видно ни гор, ни неба, ни ближайших деревьев. Иван Зародов лежал на животе, стараясь отвлечься от боли во всем теле и заснуть. И он таки заснул. И привиделось ему, что лежит на операционном столе в окружении толпы санитаров со шприцами, и сердитая врачиха велит колоть и колоть его во все места. Только одна Нина стоит в стороне без шприца, смотрит на него страдальчески, прижав руки к груди, и плачет громко, навзрыд.

Он и проснулся от этих звуков. В рассветном молоке темнели ближние кусты. Гришка храпел с придыхом, навзрыд, как плакал. Иван хотел крикнуть ему, напомнить, что обещался не дрыхнуть, посторожить. Да понял, что сам проспал чуть не всю ночь, и решил «постоять на вахте». Он лежал, не шевелясь, боясь разбудить поутихшую боль, вспоминал вчерашнее. Так они и ехали вчера, забирая все выше. Сначала не могли развернуться на узкой и крутой тропе, а потом темнеть начало, и они, боясь, что кромешная горная ночь застанет их в таком неудобном месте, заспешили. Успели выбраться на какую-то поляну, откуда море совсем не было видно, выпрягли, стреножили лошадь, чтобы отдохнула да покормилась, и устроились спать без боязни свалиться ненароком в пропасть.

Вдруг Ивану почудилось, что в кустах кто-то есть. Напряг слух, услышал чужое дыхание и разглядел темное пятно. Осторожно, чтоб не звякнуть, не стукнуть, подтянул автомат, выдвинул его перед собой и замер. Сколько так пролежал — неведомо, только увидел вдруг, как это темное в кустах шевельнулось, тихо зашуршало ветками. И тогда палец сам собой нажал на спуск. Грохот автоматной очереди оглушил. В кустах кто-то застонал и рухнул тяжело, наполнив ночь шумом и треском. И тогда Иван вдруг подумал, что это, может быть, их же собственная лошадь. Вскочил, кинулся в кусты и едва не упал, налетев на огромное горячее тело. В неверном сумеречном свете разглядел тяжелую голову, широкий лоб и рога.

— Никак корову ухлопал, — сказал подбежавший следом Григорий.

— Больше на быка смахивает…

Они стояли над огромной тушей и смекали, что за зверя такого убили? Совсем посветлело. Холодный туман набежал полосой и прошел. Поняли, что это низкие тучи накрывают горы, и от этого стало совсем знобко. Ночью вроде было терпимо, а теперь холод прямо пробирал. Решили погреться у костерка, прежде чем ехать, и разошлись набрать сушняка.

Иван не мог нагибаться, потому он обошел мокрые, как после дождя кусты, направился к соснам, оглядывая их, прикидывая, где сломить ветки. И вдруг увидел возле одного из стволов человека в длинной шинели с тяжелой сэвэтушкой в руках. Иван дернулся, сразу вспомнив вчерашних немецких пулеметчиков, но только сжал холодную сталь автомата. Человек не вскидывал винтовку, и это Ивана успокоило.

— Ты стрелял? — спросил человек, не двигаясь с места.

— Я, а что?

— Зачем стрелял?

— Корова тут ходила. Или бык. Не разобрал в темноте.

Человек повернул голову, крикнул куда-то назад:

— Товарищ лейтенант, это по корове стреляли!

В лесу из-за стволов сосен выдвинулось сразу несколько человеческих фигур, и Иван понял, что он давно уж на мушке, и если бы схватился за автомат, то его изрешетили бы пулями раньше, чем он успел нажать на спуск.

— Это ты кричишь? — послышался издали голос Григория.

— Дружок это мой, — поспешил объяснить Иван. — У нас тут камбуз на колесах, а он — кок.

Подошел лейтенант, невысокий, подтянутый, в зеленой пограничной фуражке, покосился на немецкий автомат, сказал подозрительно:

— Откуда взяться корове в горах?

— Да вона лежит, — махнул Иван рукой.

Лейтенант шагнул в кусты, нагнулся, потрогал косматую гриву.

— Какого красавца ухлопал. Зубробизон это. Мы же в Крымском заповеднике.

— Да разве ж я знал…

— А документы у вас есть? — вдруг спросил лейтенант, строго посмотрев на Ивана и Григория, стоявшего поодаль с охапкой хвороста в руках.

Он внимательно перелистал все книжки и справки, какие ему подали, молча выслушал сбивчивые рассказы о госпитальном судне «Армения», с которого, на свое спасение, сбежал Иван, о приказе генерала кормить всех встречных бойцов, о немецких пулеметчиках на горных уступах, осмотрел кухню и лошадь и, помолчав, поднес руку к козырьку.

— Лейтенант Смирнов. Поскольку вы теперь ничьи, как старший по званию, зачисляю вас в свою группу, которая идет на соединение со своей частью, отходящей горами к Севастополю.

Тут Григорий принялся объяснять, что Ивана, кругом израненного, надо немедленно доставить в госпиталь. Лейтенант не поверил, сам расстегнул на Иване шинель, потрогал тугую, набухшую перевязь бинтов, спросил, близко заглянув в глаза:

— Терпимо?

— Терпимо.

— Ближайшие госпитали сейчас в Севастополе. А до Севастополя отсюда по прямой в четыре раза ближе, чем по кружной дороге через Ялту…

Сказал он это не слишком уверенно, думая о чем-то своем, и Иван, приняв эту неуверенность за колебание — стоит ли тащить раненого с собой? — принялся доказывать, что обузой не будет, что госпиталь от него не уйдет и что вообще у него не раны, а так — царапины. Но у лейтенанта были свои думы. Его посылали в Алушту затем, чтобы раздобыть на тамошних складах хоть немного патронов и продовольствия. Но склады в Алуште были уже сожжены и взорваны. С Симферопольской дороги, с перевалов, доносился гул непрерывного тяжелого боя, и все поговаривали, что вот-вот немцы прорвутся к морю и покатят на Ялту. Так что еще неизвестно, в чьи объятья попадут эти двое, если начнут спускаться вниз. Ему и в самом деле не хотелось тащить с собой раненого. Но иного выхода он не видел. К тому же лошадь ему была сейчас очень даже кстати. В Алуште транспортом не разжились, на что лейтенант сильно надеялся, и все, что удалось раздобыть, бойцы тащили на себе. А тут живехонькая лошадь. И неважно, что кухня — не повозка, в один котел сколько можно всего сложить…