Спустя еще день я стоял в римском международном аэропорту. Рядом стояли все тот же священник и все та же Наташа. Мы улетали домой, в Петербург. Снаружи, за стеклами лежала Европа. А я уезжал в Россию. Завтра меня здесь уже не будет. На свете есть огромное количество городов, в которых я провел какое-то время, но больше никогда не побываю. Вот теперь еще и Рим.

Последнее время некоторые мои приятели любят гонять в Европу на выходные. На протяжении субботы и воскресенья они хлещут пражское пиво или лиссабонский портвейн, а в понедельник утром уже выходят на работу. Для них Европа это что-то очень привычное. Почти соседний квартал. Для одних Европа — это веселые выходные, для других — гипермаркеты и хорошие дороги, для кого-то еще — большие зарплаты или ресторанчики итальянской кухни. Но моя Европа вовсе не в этом. Я читаю европейских писателей и верю в европейские ценности. Но вот в чем они состоят… толком рассказать об этом у меня никогда не получалось.

Вчера днем я шел по римской улице и видел, как рабочие телефонной компании раскопали тротуар и пытались запихнуть в яму свои кабели. Я заглянул в раскоп. Из рыжей римской почвы торчали странные старинные мраморные углы. Рим — такой город, что, собираясь прокладывать телефонный кабель (о строительстве метро я уж и не говорю), будь готов к тому, что с первым же взмахом лопаты опровергнешь сразу несколько археологических теорий.

Думаю, что в Италии асфальта лежит метров на двадцать выше, чем положено от природы. Вся история мира утрамбована в почве под этим асфальтом. На метр вглубь — эпоха Наполеона. На пять метров — средневековые войны. На пятнадцать метров — время Юлия Цезаря.

А вот в моей стране слой почвы — тоньше бумаги. Ничего-то на нем не растет.

Недавно под Смоленском я разговаривал с парнем, которому тракторным механизмом вырвало три пальца на правой руке.

— Какой ужас! Как же вы после этого?

— А чего? Пил неделю, пока не заросло. А потом дальше стал работать.

— А пальцы? Куда вы дели оторванные пальцы?

— Без понятия. Там, наверное, и лежат, где упали.

Эти пальцы — единственное удобрение моей худосочной почвы. Мы там, в России, такие. Хлебом не корми — дай удобрить почву оторванными конечностями. И вот это отличие для меня важнее наличия гипермаркетов и зарплат. Пятнадцать лет назад мне казалось, будто отличия русских от французов и немцев скоро сгладятся. Стоит еще немного напрячься, и мы тоже станем жить в Европе. Лишь с годами выяснилось: на наших почвах ничто европейское не растет.

Мы все еще стояли в очереди на регистрацию. Я разговорился с кудрявой итальянской теткой. Она спросила, как мне понравилась Италия. Я столько раз отвечал на этот вопрос, что заучил ответ наизусть.

— Италия мне очень понравилась. Я впервые попал в нормальную католическую страну. Мне нравится то, что у вас так много церквей, и то, что все эти церкви полны народом. Мне на самом деле очень важно знать, что в мире есть такая страна, как ваша.

Тетка скривилась:

— Ты серьезно?

— Разумеется.

— Брось! Ну что Италия?.. Вот Россия!..

— А что Россия?

— Россия — это да! Мне кажется, что у вас все не так.

— У нас и есть все не так.

— Я не об этом…

Она долго говорила мне о том, что обновление должно прийти с Востока. О великой православной духовности — особой… очень искренней. О том, что на Западе люди верят: русским удалось сохранить что-то такое, что давно утеряно у них и в чем они очень нуждаются.

Господи, думал я, как же все-таки хорошо там, где нас нет!

В августе ничего интересного со мной не произошло.

У водителя, который подвез меня к хабаровскому железнодорожному вокзалу, были бегающие глаза. Всю дорогу он бубнил что-то о головорезах из комсомольской мафии, приставленных к горлу ножах, за копейки зарезанных таксистах. Мне он советовал быть осторожнее и, по возможности, в этих краях не задерживаться.

А я не собирался задерживаться. Я планировал купить билет на ближайший поезд и уехать с Дальнего Востока домой.

В здании вокзала я отыскал кассы и занял место в очереди. Вокруг бродили дети с характерными отеками на лице: дети нюхали клей «Момент». Передо мной стоял паренек, который ел… даже не знаю, что это было. Но пахло оно омерзительно. Доев, паренек громогласно рыгнул и начал, громко цокая языком, чистить зубы.

Двигалась очередь медленно. Кассирше нравилось отказывать людям. Ни один клиент не отошел от ее окошка, получив то, что хотел получить. Пассажиры пробовали скандалить и обещали жаловаться. Кассирша только смеялась. Мне она тоже отказала. Я просил билет, чтобы уехать прямо сегодня, но кассирша сказала, что билеты есть только на завтрашнее утро.

Спорить я не стал. Достал из кармана деньги и заплатил за билет на поезд, уходящий завтра с утра.

Ночь я провел в привокзальной «комнате отдыха». За $4 мне была выделена койка в восьмиместной комнате. Помимо меня в «комнате» ночевал всего один человек и несколько миллиардов острозубых тварей, которые ночью искусали мне все, что торчало из-под одеяла: руку, грудь, лицо… Лицо было особенно жалко.

Время в Хабаровске отличается от московского на семь часов. Спать я лег в восемь вечера, а проснулся в три ночи. Чтобы никого не будить, тихо сидел в коридоре. Пил кофе. Молчал.