— Заместитель Смирнова подготовлен? — спросил Скорняков.

— Что вы, Анатолий Павлович! Заместитель не то, он вряд ли освоит систему так, как Смирнов. Самовлюбленный зазнайка. Нет-нет! Пусть Смирнов остается, а может, через год… Посмотрим.

— Кто же подбирал заместителя?

— Подсунули, знаете ли. — Лисицын виновато опустил глаза и, стараясь побыстрее заполнить паузу, сказал: — Хотим мы этого или нет, нужна система отбора людей. Я имею в виду прежде всего руководителей современных коллективов, ведущих деятелей науки. Да, нужен отбор. Психологический. Тестовый. Интеллектуальный, Наследственный.

— Опять гены?

— Да, гены. Недалеко то время, когда начнется «генетическое облагораживание» человека. Будет создана элита руководителей, без этого общество будет топтаться на месте.

— Вы согласны с Холдейном и его идеалом человека, созданного генетическими методами? — настороженно спросил Скорняков, наклоняясь к Лисицыну.

— В основе — да! Человек будущего станет рационально интеллектуален, менее подчинен эмоциям.

Скорняков поморщился, потер подбородок. Поехали-полетели… Конечно же, сегодня, когда наука и техника так мощно врезаются в жизнь общества, формируется новый человек… Он не знает войны, не ощущал голода, не скорбел по потерям близких. Он живет в материальном и нравственном комфорте, имеет возможность много читать, видеть, ездить, слушать; он знает гораздо больше, чем его предшественники. Технически подготовлен. Интересно, счастливее ли он, чем его предки, тех, кто жил двадцать, тридцать, пятьдесят лет назад? Ощущает ли он счастье вообще? А что, если он возьмет с собой в новое столетие те пороки, которые были до него и при нем? Нет, нет! Этого нельзя допустить! А как уберечь его от этого? Как, если молодые видят эти пороки, видят разрастающуюся, словно бурьян на пустыре, показуху, которая разлагает людей и мешает нашему великому делу — строительству нового общества, воспитанию нового человека…

— Мне представляется, Петр Самойлович, — Скорняков испытующе посмотрел на возбужденного Лисицына, — что вы несколько увлечены неограниченными возможностями науки. Позвольте один прозаический вопрос: почему вы кричите на людей? Сегодня в моем присутствии нагрубили оперативному дежурному полковнику Прилепскому. Он высказал дельную мысль, вы его оборвали. Несколько дней назад накричали на начальника АСУ. Что это за несдержанность? Вы — человек волевой, умейте держать себя в руках.

— Привык, знаете ли. В прошлом покрикивать приходилось частенько. Может, иногда и зря голос повышаю, но без этого не могу.

— А почему вы на начальников не кричите? На меня, например. Вас ведь иногда незаслуженно обижают, но вы молчите. Значит, можете? Давайте условимся — повышать голос с моего разрешения, я — с вашего. Договорились? Вот и отлично!

Петр Самойлович вышел, и Скорняков, удобно расположившись в кресле, вспомнил молодого Лисицына — командира соседней части. Энергии у него было — хоть отбавляй; он успевал все. Мотался по подразделениям, организовывал взаимодействие между ракетчиками и летчиками, тормошил локаторщиков; усталый и запыленный, едва волоча ноги, возвращался домой затемно, наспех ужинал и садился за учебники — в то время он, инженер по образованию, готовился к поступлению в командную академию. На семью времени не оставалось. Любовь к детям сводилась к поцелуям да подаркам. Задаривал сына игрушками — и избаловал: помочь убрать квартиру — не хочу, сходить в магазин — нет времени.

После окончания академии Лисицын пошел вверх. Да, в те годы он был на взлете: на каждом совещании его отмечали как лучшего командира.

Все вроде бы шло хорошо, да вдруг беда — у жены, Анны Тимофеевны, врачи обнаружили рак. Год промучилась — умерла. Осталось у Петра Самойловича двое детей. Трудно ему было, очень трудно. Работы невпроворот, и ребят одних не оставишь. Хоть разорвись…

Спустя полтора года после смерти жены Лисицын встретил красивую молодую женщину — Веру Сергеевну, увлекся ею. Виделись часто, полюбили друг друга. Но опять незадача — сын не принял ее. Как ни старался убедить Игоря, ничего не получилось. Десятилетку парень окончил кое-как, стал нервный, грубый, чуть что — убегал из дому. Конечно, каково было молодой женщине все это терпеть? Уж как ни обращалась она с Игорем: и лаской, и увещеваниями, и просьбами. А все равно — мачеха! С дочерью, Наташей, подружилась, а с Игорем — ни в какую. Так и длилась глухая вражда, пока Игоря не призвали в армию. Определили его в училище, все вроде бы улеглось, и опять закрутила Лисицына служба. Москва заприметила, особенно после пусков на полигоне, когда два года подряд полки «пятерки» да «четверки» привозили.

Но однажды нежданно-негаданно вышла загвоздка. Что-то не понравилось в работе Лисицына члену Военного совета генералу Снежкову. Вместе с Лисицыным он долго ездил в полки, на полигон, в дивизионы, смотрел, беседовал с людьми. Потом выступил на заседании Военного совета.

— Требовательность товарища Лисицына основана на желании любой ценой добиться успеха, — сказал Снежков. — Окрик, угрозы, взыскания — люди стали бояться его. Работают сутками, Петр Самойлович спит по три-четыре часа. Пуски прошли успешно. А дальше? Возвращение с полигона, награды и… спад в работе той или иной части. Лисицын приучил людей работать рывками. Они уже не реагируют на нормальное обращение, отвыкли от ровного плотного темпа, от каждодневного напряженного труда. Любой спад для нас вреден — подразделения несут боевое дежурство. Главное — боевая готовность! Нужно изменить стиль работы, товарищ Лисицын! И потом — ваши бесконечные нововведения задергали людей. То новый распорядок дня, то тренировки в воскресные дни и ночные марши по субботам, то перевод людей из одного подразделения в другое… Все это очень плохо.

Потом выступил Лисицын. Говорил с жаром, энергично жестикулировал, приводил сравнительные данные по пускам за последние три года.

— Что касается стиля — требовательность нужна, товарищи члены Военного совета, — сказал в заключение. — Некоторых тихим голосом не проймешь — кожа толстая. Бас нужен! Крикну иной раз, так это не по злобе. Разве на нас, когда заставляли трудиться до седьмого пота, не кричали? Кричали, да еще как, и ничего — выдержали и не обижались. Я себя в работе не щадил, вы меня знаете! Жертвовал временем, здоровьем — все во имя службы!

— Вы не любите людей, — используя паузу, негромко произнес член Военного совета Снежков. — Не теми средствами решаете задачи, не теми методами! Как известно, счетчик Гейгера измеряет уровень радиации, другими словами — уровень вредности для человека. Если поставить этот счетчик вам — зашкалит. Извините, что перебил, Петр Самойлович. Меняйте стиль работы.

Лисицын больше не оправдывался и, уходя с трибуны, заверил, что стиль своей работы изменит.

«Но судьба, — подумал Скорняков, — все-таки несправедлива к Лисицыну. Правду говорят люди; маленькие дети тяжелы на руках, большие — на сердце. Сын, проучившись в училище два года, был отчислен за неуспеваемость. Устроился на завод, снял у какой-то старушки угол, женился неудачно, начал пить. И пошло и поехало… Не позавидуешь Петру Самойловичу. После случившегося долго не мог привести себя в нормальное состояние, тяжелый сердечный приступ перенес, в госпитале дважды лежал. Едва поднялся. Оклемался и — за работу. Тут — освоение АСУ. Уж очень был, говорят, добр к монтажникам из промышленности и специалистам КБ; нужны люди в помощь — пожалуйста, никогда не отказывал, самолет за забытыми по чьей-то вине блоками — возражений нет. Щедр был, да не ко всем; попросила подшефная школа машину для вывозки макулатуры и металлолома — не нашел, председатель шефствующего колхоза обратился: «Помогите убирать свеклу!» — отказал. Последнее время в частях стал бывать реже, выступить перед людьми — проблема, времени нет, в подшефную школу не затащишь. Директор попросила прийти поговорить о дочери. Тянул, пока я не вмешался».