Король, удовлетворяя и это требование, дал согласие на поимку и выдачу Москве прыткого беглеца.

Пани Елена, нарядившись турчанкой, сидела в спальне на персидском ковре, разложив вокруг себя свои красивые игрушки. Вот ларец, полный жемчуга. Ожерелья из кораллов, из розового жемчуга, из простенького сердолика и такие, которым цены нет — из рубинов, изумрудов, сапфиров. Алмазная диадема. Перстни на все десять пальцев, кольца, серьги, запоны. Букеты из стекла и драгоценных камней. Пояса.

Она, как в помешательстве, нагребла в ладони драгоценностей и сыпанула себе на голову.

— Всей радости! Всей радости!

Вдруг вспомнила пани Мыльскую, их поездку в колымаге на бал к Потоцкому. Тогда амур, укрепленный на чудо-торте, в нее выстрелил золотой стрелой. Видно, то была судьба. Выкупалась в золоте, да захлебнулась одиночеством.

«Где же теперь пани Мыльская?» — спросила себя и поняла: нет, не надобно ей ничего из прежней жизни. Но ведь новой жизни нет. Можно ли назвать жизнью вот эти ежедневные смотры драгоценностей?

С Богданом она была вместе в этом году не более двух-трех недель. То он в Киеве, то на сборище казаков, теперь в походе… Среди прислуги много недоброжелателей, хотя она, их повелительница, никого и никогда не наказывала, не попрекала, не капризничала.

— Проклятый Тимош! — сказала с ненавистью, но шепотом: этот с виду тугодум и тупица хитер и умен, как дьявол. Шпионов к ней приставил.

«Сбежать?»

У некоторых казаков жены сбежали, даже Христофор Выговский прозевал свою монашку.

«Одно за мной доброе дело и есть», — подумала Елена, вспоминая о побеге Марины Ласки.

В соседней комнате звонко трижды пропела труба на дивных часах.

«А ведь часовщик хорош собою. Он ведь шляхтич, кажется?»

Елена быстро поднялась с ковра. В комнате с часами никого не было. Пани достала ключ из тайничка, открыла дверцу и сунула в колесики ключ. Нутро часов всхрапнуло и умерло. Пани быстро закрыла дверцу, спрятала на место ключ. Послушала. Часы стояли.

Она подошла к двери и дернула шнур колокольчика. Появилась служанка.

— Часы остановились, — сказала пани Елена. — Позови часовщика.

Как гончие, потерявшие след, мыкались посыльные по Украине в поисках вора Тимошки Анкудинова. Наседали на гетмана, требуя выдачи. Хмельницкий принимал королевских послов в походных станах, возвращаясь из Молдавии.

— Жил у меня такой в Чигирине, — говорил он послам, — недель десять жил. Сказывал, что все его родные, князья Шуйские, в Сибири казнены, одна мать уцелела. Попросил прохожий лист до границ Московского государства, и я ему такой лист дал. Теперь он в Лубнах живет, в Спасском монастыре.

Послы мчались в Лубны, но вора уже и след простыл. В Киев уехал. Послы — в Киев, а Тимошка — в Чигирин, да еще, злодей, письма царским воеводам шлет. Одну такую грамотку получил боярин князь Прозоровский — путивльский воевода.

«Князь Семен Васильевич, государь! — писал Тимошка. — За мною есть великое царственнейшее дело и слово и тайна… Не погордись, пришли ко мне скрытно верного человека, кто бы умел со мною говорить и то царственное слово и дело тайно тебе сказать подлинно и совершенно, чтоб ты сам меня познал, какой я человек, добр или зол. А покушавши мои овощи и познавши царственное великое тайное слово, будешь писать к государю в Москву, если захочешь, а ключи сердца моего к себе в руки возьмешь».

Красивыми словесами Тимошка писал. Сам же и смеялся над затейливой этой речью.

— Костька, друг! — кричал он. — Дураков нужно дурачить.

— Бежать нужно отсюда, — мрачно говорил Костька Конюхов. — Москали от гетмана не отцепятся, пока он веревками нас не повяжет.

— Казаки беглых не выдают! — сердился Тимошка. — Уж очень хочется мне подразнить царских псов. Поглядеть, какими лисами прикинутся, чтоб в Москву нас заманить.

— Уехать бы с глаз долой. Торговлишкой тихо заняться.

— Нет, Костька! Нет! На кой дьявол нам тихая жизнь? — глаза у Тимошки светились озорством и печалью. — Я привык с царями говорить, с царского стола есть, с царского стола пить.

— Дорого нам станет это питье и еда!

— Ладно! — согласился Тимошка. — Натешу душу, насмеюсь — уедем. На пустое место ехать — наскучаешься без крыши над головой. Приготовить надобно крышу.

Князь Прозоровский прислал к Тимошке своего подьячего. Подьячий явился к Ивану Выговскому, требуя разрешения на арест вора.