— Пойми, она это спела, — продолжал Анссет. — Она взяла мои слова и чувства, и пропела мне их обратно. Прекрасным голосом. Она взяла мой несчастный голос и превратила его в песню. Песню, которую я и сам спел бы, если бы только мог. И вот тогда я уже не мог сдержаться. Я и не хотел сдерживаться.

Ррук повернула к нему лицо. Она сохранила самообладание, но Анссет знал — или ему показалось, что знает — что она при этом думает.

— Ррук, подруга моя, — вновь заговорил он, — ежедневно ты слышишь сотни детей, поющих свои песенки. Ты прикоснулась ко всем им, ты пела всем им в Общих Залах, и тебе известно, что когда певцы выедут и вернутся, в течение всех последующих лет твой голос сохранится среди их голосов.

Но не мой! Никогда! Ооо, возможно, мои детские песенки, еще до того, как я выехал. Но ведь тогда я еще не жил. Я еще ничему не научился! Ррук, мне известны такие вещи, которые не должны быть забыты. Но я не могу никому передать их, только в песне; и только тот, кто поет сам, может понять мой голос. Ты же знаешь, что я имею в виду?

Я не могу иметь детей. В Сасквеханне я жил с семьей, которая меня любила, но это были не мои дети. Я не мог им дать того, что находилось во мне очень и очень глубоко, потому что они не слышали песни. А потом я приехал сюда, где мог обращаться ко всем так, чтобы меня поняли, но должен был молчать. Ладно, молчание было моей ценой, я знаю, что за счастье нужно платить, и я охотно платил.

Но Фиимма! Фиимма — это мой ребенок.

Ррук покачала головой и тихо запела ему, что она весьма сожалеет, но ему придется уйти. Он нарушил данное слово и обидел ребенка, так что теперь он просто обязан уйти. Что нужно будет сделать с девочкой, Ррук решит позднее.

Какое-то время казалось, что Анссет примет приговор в молчании. Он встал и направился к двери. Но вместо того, чтобы выйти, он обернулся и закричал на Ррук. И крик превратился в песню. Анссет рассказывал, какой радостью было для него найти Фиимму, хотя он совсем и не искал ее. Он рассказывал, как мучительно было осознавать, что его песни умерли навечно, что его голос, даже поправленный одинокими тренировками в лесах и на пустошах, неотвратимо уничтожен, он уже не способен выразить вещи, скрытые внутри его.

— Голос звучит слабо и гадко, Ррук, но она слушает. Она понимает. Она переводит все это на свой детский голос, и выходит красота.

— Но и безобразие. В тебе имеются уродливые вещи, Анссет.

— Да! Здесь тоже имеются безобразные вещи. Некоторые живут, дышат и жалко пытаются петь в Сторожевой Башне. Некоторые играются, словно затерявшиеся дети, на Мысу и делают вид, что до конца жизни у них имеется что-то важное для работы. Только они знают, что все это ложь! Они знают, что их жизнь дошла до конца, когда им исполнилось пятнадцать лет, когда они возвратились домой и не смогли стать учителями. Всю свою жизнь они проживают за пятнадцать лет, а все остальное, последующая сотня лет — это уже ничто! И это должно быть красотой?

— Ты жил дольше пятнадцати лет, — напомнила ему Ррук.

— Да. Я все испытал. И выжил. Я узнал методы, как выжить, Ррук. Ты думаешь, что кто-то столь хрупкий и талантливый, как Финна, сможет долго выжить во внешнем мире? Как тебе кажется, выдержала бы она все то, через что прошел я?

— Нет.

— А теперь выдержит. Поскольку теперь ей известен мой опыт и мои способы. Она знает, как сохранить надежду, когда уже все утрачено. Она знает, поскольку это я ее научил этому, именно это показываю в своих песнях. Эти знания грубы и суровы, но в ней они делаются красивыми. Думаешь, это повредит ее песням? Да, они изменятся, но публика снаружи… я знаю, чего ей нужно. Они хотят ее. Именно такую, какая она теперь. И намного сильнее, чем хотели бы ее раньше.

— А ты научился выступать в Сасквеханне, — заметила Ррук.

Анссет рассмеялся и вновь направился к двери.

— Кто-то должен говорить речи.

— У тебя это хорошо получается.

— Ррук, — сказал Анссет, все еще повернувшись к ней спиной. — Если бы речь шла о ком-нибудь другом, а не о Фиимме. Если бы она не была столь замечательной певицей. Если бы она так сильно не желала моего голоса. Я никогда бы не нарушил данного тебе слова.

Ррук подошла к стоящему у двери Анссету. Коснулась его плеча, провела пальцами по его спине. Тот обернулся к женщине, а она охватила ладонями его лицо, притянула поближе и поцеловала в глаза и губы.

— Я любила тебя, — сказала она, — всю свою жизнь.

И заплакала.

Сообщение, разносимое Глухими, быстро распространилось по Певческому Дому. Дети должны были разойтись в Общие Залы и Камеры, где ими займутся Слепые, чтобы забрать на трапезы и ради других дел. Все же учителя и воспитатели, все мастера, старые мастера, Песенные Мастера и все искатели, сейчас пребывающие в Доме — все должны были собраться в большом зале, поскольку Песенный Мастер из Высокого Зала желает обратиться к ним.

Не петь. Обратиться в форме речи, говорить.

И они пришли туда, обеспокоенные, расспрашивая вслух и тихонько, что же происходит.

Ррук встала перед ними; она вновь контролировала себя, потом никто и предположить не мог, что недавно она утратила Самообладание. За ней, на каменном возвышении стоял Анссет, старик. Среди учителей его узнал один только Ллер и удивился — ведь старца нужно было удалить тихо, а не приводить на общее собрание. Тем не менее, Ллер почувствовал дрожь надежды. А вдруг Певчая Птица снова запоет.