Эссте с Анссетом провели гостя в заднюю часть зала, в самый конец центрального прохода. Рикторс был крайне удивлен, что ему предоставили столь бедное сидение; сам он не знал, и никто в Певческом Доме не сказал ему, что он был первым из непосвященных, участвующим в церемонии Большого Зала Певческого Дома.

Он даже не знал, что это была церемония. Анссет и Эссте, держась за руки, спокойно прошли вперед по проходу. Эссте поднялась на подиум и подала мальчику руку, чтобы тот тоже взобрался наверх. После этого Песенный Мастер отошел к стулу, стоящему на подиуме сзади, оставив Анссета одного, обращенного лицом к проходу, так что Рикторс Ашен мог его ясно видеть.

А после этого он запел.

Его голос заполнил собой каждый уголок зала, но не было никакого отражения от стен, которые бы исказили звук. Слова в его песне звучали редко, и то, что он пел, казалось Рикторсу бессмысленным. Тем не менее, посланник императора был очарован. Руки Анссета двигались в воздухе, вздымаясь, опадая, соединяя время со странными ритмами в музыке. Лицо мальчика тоже участвовало в песне, так что даже с большого расстояния Рикторс понимал, что песня исходила из самой души Анссета.

Никто в зале не плакал, даже самые юные Скрипучки, которые мало знали о Самообладании. Но само это умение не довлело над песней Анссета, потому она и не отражала чувств слушателей. Вместо этого она разделила аудиторию на каждую отдельную личность, она была настолько личной, что всякий слышал ее по-своему. Песня заставила Рикторса думать о межпланетных поисках, хотя ребенок не имел возможности испытать страха пилота перед космическим головокружением. А когда Анссет замолчал, песня его все еще наполняла воздух, и Рикторс знал, что никогда не забудет ее. Он не ронял слез, не испытывал ужасных страстей, тем не менее, эта песня была для него самым сильным переживанием всей его жизни.

Майкел ждал этого всю свою жизнь, думал Рикторс.

И все дети и взрослые в зале поднялись со своих мест, хотя не видно было никакого знака. И все они начали петь, один за другим, а затем все вместе, пока звуки не сделали воздух в зале плотным и пропитанным ароматом мелодии. Они пели Анссету «до свидания», а он один молчал и не плакал на подиуме.

Они все еще продолжали петь, когда Анссет спустился с подиума и, не оглядываясь по сторонам, прошел вперед по проходу, где ожидал его Рикторс. Мальчик протянул ему руку, и Рикторс взял его руку в свою.

— Возьми меня с собой, — сказал Анссет. — Я готов идти.

Рука Рикторса дрожала, когда он выводил мальчика из зала, когда он провел его к машине, которая должна была доставить их двоих к звездолету Ашена. Рикторс уже видал богатства, он знал пышность дворца Майкела в Сасквеханне, видел тысячи самых прекрасных вещей, которые люди делали, продавали и покупали. Но ничто из этого не могло сравниться с красотой, что шла рядом с ним, держа его руку в своей, и улыбалась ему, в то время как дверь Певческого Дома закрывалась за ними.

Сасквеханна не была самым большим городом Земли; здесь были сотни городов побольше. А может даже их было и больше. Только Сасквеханна, несомненно, была самым важным городом. Это был город Майкела, построенный им у слияния рек Сасквеханна и Западная Сасквеханна. Сам город состоял из дворца и его земель, домов всех работающих во дворце людей, а так же вспомогательных служб, предназначенных для миллионов гостей, посещавших дворец каждый год. Но постоянно здесь жило не более сотни тысяч обитателей.

Большая часть правительственных учреждений была расположена по всей Земле, так что ни одно из мест не могло считать себя центральной точкой более чем какое-то иное. При чуть ли не мгновенном сообщении никому и не надо было находиться ближе. Поэтому Сасквеханна выглядела, скорее, как обычный пригород — чуточку побогаче остальных, чуточку получше устроенной, с чуточку более лучшими тротуарами, чуть лучше освещенной, возможно, здесь было чуть поменьше промышленных загрязнений; но здесь даже и не пахло властью, не видно было даже признаков власти и даже, рассматривая вопрос с этой точки зрения, упадка.

Это был всего лишь третий крупный город, который Анссет видел за всю свою жизнь. Здесь не было жестокой, прямолинейной возбужденности Бога, но не было и скуки и отчаяния Степа. Зато растительность здесь имела более богатый зеленый цвет, чем даже на Тью, и, хотя деревья в лесах не были здесь такими высокими, а горы не такими крутыми, все здесь производило впечатление буйства и сочности. Все было так, как будто породившая человечество планета пыталась доказать, что она все еще плодородна, что жизнь все еще истекает из нее с большим запасом, что само человечество не было единственным ее чудом, единственным фокусом, способным удивить Вселенную.