— Ну почему же, ведь любишь, — возразил он. — Почему ты все время это отрицаешь?

— Нет! Не могу…

— Слишком поздно, Йосиф. Ты не сможешь меня обмануть, и сам это знаешь.

Йосиф повернулся навзничь, подальше от Анссета, и поднял на него глаза.

— Даже так?

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказал Анссет, — и я согласен.

И тут борьба в голосе и на лице Йосифа закончилась, и Йосиф капитулировал, хотя Анссет до сих пор не знал, за что же эта битва шла, и какая крепость пала.

Йосиф победил, но Йосиф же и проиграл; тем не менее, он добыл желаемое.

Прикосновение Йосифа ничем не походило на прикосновение гвардейца, который жадно ощупывал Анссета в первый же день пребывания на Земле. Глаза его ничем не походили на глаза педерастов, посещавших дворец, и которые практически не слышали песни Анссета, занятые оглядыванием его тела. Уста Йосифа на теле Анссета высказывались более красноречиво, чем тогда, когда касались только воздуха. И вопросы Анссета нашли свой ответ.

А потом вдруг, когда чувства были наиболее интенсивными, его застала врасплох резкая боль в паху. Анссет не смог сохранить Самообладания — и он издал тихий, невольный окрик.

Йосиф не обратил на него внимания или неправильно его понял. Тем временем, боль нарастала и нарастала, она накапливалась в паху и расходилась по всему телу волнами огня. Наверняка такая боль — это что-то ненормальное, подумал испугавшийся Анссет. Наверняка люди не испытывают подобного всякий раз. Я бы слышал об этом. Я знал бы об этом.

И пришел оргазм, но не как наслаждение, а как чудовищная боль, большая, чем могло выдержать Самообладание, большая, чем мог выразить голос. Анссет молча вился на кровати, его лицо было искажено мукой, рот был открыт в крике, слишком болезненном, чтобы он мог преобразоваться в звук.

Йосиф был ужасно поражен. Что такого он сделал? Анссет ужасно страдал; Йосиф никогда не видел, чтобы мальчик проявлял на себе боль. А ведь Йосиф знал, что никакой боли быть не должно, не при столь лаковом, деликатном соединении.

— Что случилось? — спросил он.

Анссет не мог извлечь из себя голоса, он лишь дернулся настолько резко, что упал с кровати.

— Анссет! — вскрикнул Йосиф.

Голова парня стукнула в стену. Один раз, другой, третий. Анссет вроде и не замечал этого. У него изо рта полилась слюна, обнаженное тело выгнулось дугой, затем страшно ударило в пол. Йосиф знал, что Анссет был на грани оргазма, но вместо наслаждения, которое так желал подарить парню, наступил кошмар.

Никогда в жизни Йосиф не желал принести кому-либо боль; его убивало само сознание того, что он кого-нибудь мог обидеть. И никогда в жизни не видел он такой боли, как боль Анссета.

Всякий конвульсивный спазм мальчишеского тела он воспринимал как удар.

— Анссет! — про стонал он. — Анссет, я всего лишь хотел любить тебя!

С голосом Йосифа, звенящим в ушах, Анссет наконец ударился головой настолько сильно, что потерял сознание. Только таким образом мог он сбежать от боли, которая давно уже пересекла границу стойкости; она сделалась бесконечной и вечной, исключительной причиной его существования. Боль превратилась в Анссета, а потом все накрыла тьма, крики утихли, и Анссет, наконец-то, освободился от страданий.

Разбудил его бледный утренний свет, вливающийся в окно. Он увидел каменные стены, но не слишком толстые; он все еще находился в замке, в одном из домов на замковом подворье. Почувствовал он и движение в комнате. Повернул голову. Рядом стояли Калип и два врача.

— Что случилось? — слабым голосом спросил Анссет. Трое мужчин тут же глянули на него.

— Это он проснулся? — спросил Калип у одного из врачей.

— Я проснулся, — ответил парень.

Калип склонился над ним.

— Сэр, вы бредили всю ночь. Прошло два часа, пока мы не узнали достаточно много о вашем случае, и чтобы смогли уменьшить боль.

— Это могло убить вас, — отозвался один из врачей. — Если бы сердце у вас было не настолько сильное, вы были бы уже мертвы.

— Что это было? — глухо спросил Анссет.

— Медикаменты Певческого Дома. Того, что они сделали, отвернуть уже невозможно. Но мы открыли обещающую комбинацию лекарств, и поскольку только таким образом могли спасти вам жизнь, провели контр-лечение, которое до определенной степени подействовало. Я просто удивлен тем, что вам позволили остаться здесь, после того, как вам исполнилось пятнадцать лет, а нам не сообщили о способе лечения.